Форсайты

Доусон Зулейка

Собственно, врач почти ничего не прибавил к тому, что уже сказал ей внизу, когда пациент был для нее просто еще одним раненым, и к тому же чужим.

– Не сомневайтесь, сделано все, что можно сделать, и никто ничем другим не помог бы. Остается только следить за ним и молиться.

Джону снился сон, и, как ни странно, иногда он сознавал, что видит сон. Но большую часть времени ему казалось, что он просто вспоминает, и его раздражала неясность, что есть что. Все путалось. Он помнил сильный жар, а теперь ему смутно казалось, что в результате с ним произошло что-то неладное. Дурак! Он опять напросился на солнечный удар. Или не опять? Возможно, ему только приснилось, что все прошло. Он еще в Испании? В мозгу у него

все путалось, но тут нащупывался какой-то смысл. По Испании он путешествовал с матерью, а хотел быть в Англии с Флер. Но чуть он начинал разбираться, как все заволакивалось черным туманом, в голове и глазах он ощущал странный жар. Место, где он находился, было освещено так слабо, что он практически ничего не видел, даже потолок. Над собой он видел только темноту, но она казалась знакомой. Он попытался перевести взгляд на окно, но это было ошибкой: сразу все словно бы ринулось на него с путающей быстротой. Он только едва заметил огромную луну, сияющую в угольно-черных небесах, а потом услышал стук закрывающихся ставен. И снова прихлынула темнота… А лоб у него стал вдруг прохладным… Если бы и дальше так…

* * *

Флер смотрела, не отрывая глаз. С той секунды, когда началось ее безмолвное бдение, мир и война перестали для нее существовать. Минуты ли, часы ли проходили, пока она сидела у кровати Джона, значения не имело, так как время тоже перестало существовать. Она даже не поворачивала головы, когда заходила кастелянша, и лишь чуть-чуть, когда через несколько большие промежутки заглядывал Траскотт. По ним шел отсчет ее времени – по этим жизненно важным сигналам, повторяющимся каждые четверть часа и каждые полчаса. А в промежутках долгих беззвучных минут только ее сердце отбивало секунды. Она приглаживала его волосы, выбившиеся из-под повязки, все такие же светлые, совсем немного тронутые сединой. А ресницы остались такими же темными. Иногда она прижимала ладонь к его лбу. А один раз коснулась его губами. Когда температура начала подниматься, ледяная рука сжала сердце Флер; она ощущала, как его стискивают скользкие стальные пальцы страха.

Еще одно совещание в коридоре. Траскотт объяснил, что этого следовало ожидать, но никаких мер не принял: они и так делают все возможное. Флер слушала его в эмоциональном оцепенении, внешне придававшем ей спокойствие, пока внутри у нее все разрывалось на части. Ей хотелось встряхнуть этого человека так, чтобы он забыл свою профессиональную неумолимость, хотелось выместить на нем ярость беспомощности, принудить его сделать хоть что-нибудь. Но ее холодный ум совладал с этим порывом, и она просто попросила врача еще раз изложить его соображения для большей ясности. Кастелянша прервала их разговор, сообщив, что звонит сэр Майкл и спрашивает, когда она поедет домой. Имя мужа прозвучало в ушах Флер, как незнакомое – из какого-то иного мира, и ей потребовалась вся сила воли, чтобы ответить.

– Скажите ему, что домой я не вернусь… – И она почувствовала, что ее слова имеют другой смысл, открыть который она не может никому.

Кастелянша удалилась по коридору на бесшумных подошвах, и Траскотт кончил излагать свое мнение – все так же невозмутимо и с безнадежной логичностью. Изнывая от отчаяния, которого не могла выдать, пытаясь уцепиться хоть за какую-то соломинку, Флер спросила, каковы его шансы. И сразу пожалела о своем вопросе. «Пятьдесят на пятьдесят», – было ей сказано. И тут же последовало зловещее уточнение: «Но скорее заметно меньше».

* * *

«Флер остается с тяжелораненым», – услышал Майкл слова кастелянши. Он поблагодарил ее и положил трубку. Но еще не успел пожалеть себя в новой роли благотворительного вдовца, хотя соблазн был велик, как телефон снова зазвонил.

– Майкл, это вы?

Он подтвердил, хотя и не понял, кому.

– Чудесно! Ну, замечательно! Я только

хочу поблагодарить вас.

– Не за что, – ответил Майкл в надежде, что и правда не за что. Кто звонит? Вежливость мешала спросить прямо, а голос продолжал трещать ему в ухо:

– Я знала, мы найдем ее! И мы нашли. Но без вашей помощи в самом начале нам бы это вряд ли удалось! Майкл, вы сущий ангел!

В последнем он сильно сомневался, зато голос вызвал зримый образ: сумочка… подбородок… Джун Форсайт! В первые дни войны она пригрела художника-эмигранта, чья дочь куда-то пропала, вспомнил он и справился о подробностях в картотеке бесплодных попыток, хранившейся у него в мозгу. Эта миниатюрная решительная старушка явно заключила сделку со святым Иудой!

– Прошу вас, передайте Джулиусу, что я очень рад за него. Так, значит, она все-таки жила в моем избирательном округе?

– Нет, мы разыскали ее в Бристоле, она подрабатывала в доках. Бедная девочка только так могла заработать себе на жизнь!

Смысл ее слов дошел до Майкла только секунду спустя.

– А! Так-так. Она воссоединилась с отцом?

– Пока нет. Она должна приехать завтра. Я сказала Джулиусу, что она может пожить у меня, пока мы не найдем им собственное жилье, пока они вновь не узнают друг друга. А тогда она сможет помогать мне в галерее. Она очень милая, и ей всего семнадцать.

Голос старушки сохранял всю прежнюю страстность, и Майкл подумал, что это отголосок ее внутренней силы, определяющей ее устремления и поступки. Во всех знакомых ему Форсайтах крылась та же сила.

– Ну, я очень рад, что все устроилось.

– Благодаря вам! Так всего хорошего!

Чувствуя себя чуть менее пустышкой, чем ему казалось до этого разговора, Майкл надел шляпу, пальто и отправился по холодным улицам к себе в клуб.

* * *

Несправедливо! Вот к какому выводу пришел Джон. Или ему только показалось? Трудно было что-то уяснить, когда так жарко и все болит. Несправедливо, что они разлучают его с Флер, когда он ее так любит. Флер! Если они воображают, что два месяца в Испании изменят его чувства к ней, то сильно ошибаются. Он написал для нее стихи. Словно бы при свете луны, так, что еле различал ручку, а слова ложились на бумагу серебряными чернилами. Они куда-то пропали. Если бы только удалось их вспомнить!.. Будь Флер здесь, он бы ей их прочел. «В сонном испанском городе… Голос говорит…» Что?.. Что дальше? «Удрученный…» Нет. Не то. «Удрученный» не подходит. «Истерзанный»? Да, как будто… «Истерзанный» лучше, но не то, не то. «Обездоленный»! Да, да! Если он сейчас умрет, они до смертного часа будут жалеть, что обездолили его, отняли Флер! Если бы увидеть ее еще хотя бы раз! Но как темно… и больше это не имеет значения… ничто никакого значения не имеет…

Внезапно Джону почудилось, что с ним говорит ангел, читает ему его стихи – строку за строкой…

Флер приняла решение. Самое простое. Раз сделать больше ничего нельзя, она усилием собственной воли заставит Джона жить. Что привело ее сюда, в этот роковой дом, в этот решающий момент? Что, как не ее воля? Джон уже лежал бы мертвый, на носилках «скорой помощи», если бы не обстоятельства, созданные силой ее воли. Теперь она все поняла. Просто этому было суждено случиться. И она его спасет. И поняла, что, спасая его жизнь, спасет свою собственную. Так суждено!

Она наклонилась на стуле, придерживая холодный компресс на его лбу, и смотрела ему в глаза, уже не казавшиеся ей незрячими, вливая в них свою волю к жизни. Несколько раз она чуть было не сказала Джону, что она с ним, что она любит его по-прежнему и никогда его не оставит, но даже теперь мысль, что места для ошибки больше нет, заставляла ее соблюдать осторожность. Вдруг он что-то пробормотал, но это был лишь бред. А один раз ей показалось, что он произнес ее имя. Это было уже слишком, больше она молчать не могла.