Форс-мажор

Новоселов Дмитрий

Я оставил машину около калитки и, перепрыгивая через лужи, прошел во двор. Мне навстречу, вяло помахивая хвостом, вышел наш старый дворовой кобель Кабияс. Этого урода я помню всю жизнь. На мой взгляд, он был вечным, столько, сколько прожил этот вислоухий сторож, собаки точно не живут. Своим долголетием он обязан прирожденной лени, которой страдал с детства. Его даже не надо было сажать на цепь, ему лень было убегать. Зная эту его черту, все течные суки поселка сами лазили к нему, оставляя клоки шерсти на занозах штакетника. Последние полгода он прикидывался слепым. Но меня не обманешь, просто он обленился до такой степени, что

приучил мать заталкивать жратву ему прямо в пасть.

Матери не было. Я открыл дверь своим ключом и, погрузившись в запахи детства, прошел к холодильнику, чтобы выложить подарки. После этого я минут десять бестолково шарахался по дому, подмечая изменения произошедшие в мое отсутствие, потом надел калоши и вышел за околицу. В прошлом году я нанял бригаду строителей, которые целую неделю работали на усадьбе, меняя забор, кровлю и обновляя фундамент. Они обшили дом вагонкой, покрыли олифой, после чего нашу старую избу невозможно было узнать. Когда строители уехали, мать, ознакомившись с плодами их труда, расплывчато похвалила неизвестно кого, сказав в пустоту: «молодцы». Сейчас, когда их работа пережила зиму, я придирчиво рассматривал результаты, пытаясь найти изъяны. Изъянов я не нашел.

Собственно, делать мне было больше нечего. Я погладил пса, зашел в дом и стал смотреть телевизор.

– Что-нибудь случилось? – спросила мать с порога вместо приветствия.

– Почему ты так решила? – удивился я.

– Просто сегодня – вторник. А твой день – суббота. Иду, смотрю, машина…. С чего бы это?

– Соскучился, – осторожно сказал я.

– Ха, – усмехнулась мать.

Она разделась и прошла на кухню.

– Пойди поищи яйца, – коротко приказала она. – Я приготовлю поесть.

Я сходил в сарай и насобирал целую миску яиц, доказав перепуганному петуху, что он, в общем-то, никто.

Мать встретила меня у порога, забрала миску и спросила:

– Ты ночуешь?

– Вроде как.

– Во двор вода затекает. Как припекло, вся грязь у колодца. Канава, что ли, засорилась.

Я развернулся и пошел под навес за лопатой. Я копал канаву дотемна, а когда вернулся, мать опять не пустила меня в дом, отправила в погреб за картошкой.

– Набери себе мешок, да мне ведра три. Возьми свеклы, да своей бабе скажи, пускай борщ варит

– У меня нет бабы, – сказал я.

– То-то и оно, – зло сказала мать.

Когда я наконец-то вошел в дом, стол был уже накрыт. Дымилась картошка, яишня, пахло квашеной капустой и копченой курой. Я вымыл руки.

– Будешь? – мать держала в руках бутылку самодельного вина.

– Можно.

Она разлила в пятидесятиграммовые рюмки и убрала в сервант. Рюмка сухого вина – это как раз, чтобы размазать по деснам. Мы выпили каждый по отдельности, без всяких тостов. При этом мать, опрокинув рюмашку, мелко перекрестила рот и пробормотала что-то типа «господи прости». Я вылупился на нее во все глаза потому, что раньше за ней ничего подобного не водилось. Она смутилась. Эта ее секундная слабость повергла меня в еще большее смятение. Но я не торжествовал, просто екнуло под ложечкой. Поднятая рука, пальцы щепоткой. Обыкновенная деревенская старушка. Морщины, глубокие складки между бровями.

Но все это длилось всего лишь мгновение. Она быстро оправилась

– Ну, что случилось? – в ее голосе звенел металл.

– Ты Игоря Угланова помнишь? – спросил я. – Мы как-то, еще в институте приезжали на рыбалку.

– Конечно.

Это твой лучший друг.

– Кто тебе сказал? – удивился я.

– Он и сказал, – она с презрением посмотрела на меня. – Он всем так говорил в поселке. Хороший парень, добрый.

– В пятницу его убили.

– Жаль, – в ее голосе прозвучала тоска. – Ты хоть на похоронах-то был?

– Да.

– Это хорошо, – она посмотрела мне прямо в глаза и в них я не увидел ничего кроме обжигающей вьюги. – И чего ты испугался?

– Ничего.

– Врешь. Мы помолчали.

– Его жена… вдова хочет, чтобы я разобрался в его делах. Помог выправить ситуацию с деньгами. Дескать, Игорек мне очень доверял и сам говорил, что если с ним что-нибудь случится, то дело поручить мне. А мне не очень хочется в это дело влезать.

– Ничего другого я от тебя и не ожидала.

У меня по-сумасшедшему заколотилось сердце, я кое-как сдерживал дрожь в руках и все-таки смог спросить:

– Мать, почему ты так ко мне относишься?

– Как так?

– Я так и знал, что ты не ответишь!

– Почему же, отвечу, – теперь в ее голосе сквозило снисхождение. – Не хочу быть еще раз кинутой.

– А при чем здесь я?

– Знаешь, есть такая наука – генетика, – усмехнулась она.

– Мать, ты не генетик, ты – всего лишь агроном.

– Я – не «всего лишь», – разозлилась она.

– Хорошо, а вдруг я в тебя?

– Вряд ли. А если в меня, то это – еще хуже.

Я не нашелся, что ответить. Мы молча допили чай, потом я убрал со стола и вымыл посуду. Мать пошла расстилать постель. И, хотя я уже давным-давно отвык ложиться рано, здесь, у матери, даже в выходные приходилось отходить ко сну в девять. Ни о каком телевизоре не могло и быть речи.

Когда я перестал греметь чашками, мать сказала:

– Его убил кто-то из своих. Он был слишком доверчивым, все у него были друзья, всех он любил. Я еще тогда, десять лет назад подумала о том, что с таким воспитанием он плохо кончит.

– Меня тоже менты подозревали, – сказал я.

Мать расхохоталась.

– Твой отец был без яиц. Максимум, на что ты способен – сбежать. Убить? Нет!

– Зато ты у нас с яйцами, – не выдержал я. – Если меня все таки признают виновным, я позову тебя в свидетели. Ты придешь в суд, скажешь эту фразу и меня сразу оправдают. Ты очень убедительна, хотя тобой движет одна ненависть. А как же любовь?

– Я не знаю такого слова, я его забыла.

– А вспомнить слабо?

Она ничего не ответила, просто выключила свет и мне пришлось пробираться к кровати в полной темноте, стукаясь коленями о мебель.

Минут через десять она крикнула мне через перегородку:

– Я бы вспомнила, если бы были внуки. Но от тебя их ждать бесполезно.

На секунду мне показалось, что в ее словах звенят слезы. Но это длилось всего лишь секунду и мне, разумеется, показалось.

Моя сердобольная бабка, которая набивала перину специально для внуков, но умерла, так и не увидев их, наверное, уже давно истлела. А тепло ее рук и запах бестолковых куриц до сих пор согревали меня, обнимая и нашептывая слова светлых сказок, которых я так и не услышал. Слишком многое заставляло меня любить наш старый дом, в том числе и эта вонючая перина, на которой я спал с младенчества. Я по-настоящему отдохнул на ней, без снов, и проснулся утром без чугунного груза событий, свершившихся со мной в последние дни.