Формула счастья
Шрифт:
— Ну, рассказывай. Лациса вконец измучили?
Лациса? Ну, скорей он сам кого-нибудь измучит, этот упрямый и дотошный старикан. Находку и заботы ребят хранитель архива принял близко к сердцу — как свои. Он тоже прочёл тетради дневника и тоже загорелся мыслью отыскать дальнейшие следы этих двух молодых людей из прошлого века.
Поиски, однако, были безрезультатными. Ни в основном фонде, ни во вспомогательных больше не нашлось никаких документов, которые касались бы Инги Холмовой или Даниила Седых. Правда, Лацису удалось найти кое-что иным путём. В старом библиографическом каталоге оп обнаружил упоминание трудов
— Так и написано: «Д.П.»? — обрадовался Ярослав. — Даниил Павлович?
— «Д.П.», — кивнул Лацис. — Профессор Д.П. Седых.
— А Инга Холмова… В том каталоге…
— …о ней, разумеется, ничего нет, — закончил за него Лацис. — И «Д.П.» может означать: Дмитрий Петрович, Денис Порфирьевич, Дормидонт Поликарпович, Пантелеевич, Пантелеймонович…
— Не может быть! — испуганно воскликнул Ярослав. Они решили обратиться в Центральное архивное управление. Ответ оттуда не был особенно утешительным, но всё же оставлял какую-то надежду. Москва рекомендовала обратиться в Дальневосточный морской архив.
— Ну и что ответили вам дальневосточники? — поинтересовался Юрий Игоревич.
— Ничего… Мы и не запрашивали.
Дед непонимающе вскинул брови.
— Я думаю лететь туда. Ты как на это посмотришь?
— Это во Владивостоке?
— Да. И ещё где-то есть филиал. Дед задумался.
— Что ж, — молвил он наконец, — отправляйся. Кстати, и наши там недалеко, может, повидаешься с ними.
— Если бы папа взял меня на глубоководную станцию!.. — Это была давняя мечта Ярослава.
Юрий Игоревич был настроен более деловито.
— Когда летишь?
— Наверное, завтра. А Рано и Анд — на Памир. Мне тоже очень хотелось туда, но архив важнее, верно?
— Смотри сам, — небрежно бросил дед; он был бы недоволен, если бы Яр отступил от задуманного.
— На Восток, уже решено, — весело сказал Ярослав: он и без слов бы понял деда.
— Ну ладно. — Юрий Игоревич задвинул самописец в стенную нишу и уселся в своё любимое кресло. — Поболтаем? Все равно заканчивать сейчас статью я не буду. Пообедаем — и я повезу тебя в гости. Ярослав взглянул вопросительно.
— Позднее узнаешь, — успокоил дед, — не бойся.
— Я не боюсь, — усмехнулся внук, — я ведь весь в тебя.
Они были большие друзья, эти два человека. И напрасно Иван поджидал своего племянника. Ярослав с дедом настолько увлеклись разговором, что не заметили даже, как мимо, приветственно помахав им, по садовой тропке прошла Анна Александровна.
Дед любил разговаривать с внуком. С ним он мог толковать на любую тему. Но чаще всего они рассуждали об истории человечества, и мудрая, неприметная снисходительность деда к чересчур категоричным, от незнания, высказываниям внука вполне уживалась с почти мальчишеской страстностью, с которой Юрий Игоревич мог доказывать свои полуфантастические гипотезы. В кабинет заглянула Анна Александровна. — Даже питекантропы старались обедать каждый день, — напомнила она.
Дед крякнул и смешливо почесал затылок… За обедом Иван поглядывал на отца и племянника хмуро: ему так и не удалось показать Ярославу свою коллекцию бабочек. А Юрий Игоревич, поддразнивая жену, толковал о возможностях регуляции состава земной атмосферы. Поддразнивая — потому что это было близко к предмету их постоянных споров на тему, заводить ли в доме установку
Он вообще был одним из наиболее ярых и последовательных сторонников всего естественного. Громадное наслаждение доставлял ему дом, в котором они жили, — его сухие просмоленные стены из сосны, не тронутой ни краской, ни штукатуркой, источали, казалось, все ароматы девственного леса. Тут, впрочем, Крылов не открывал Америки: недавно Высший совет гигиены и здоровья рекомендовал строительство всего жилья в стране, за исключением необходимости, вести из дерева. Накопление лесных ресурсов и полная замена дерева в промышленности искусственными материалами позволяли то, что ещё несколько десятилетий назад считалось роскошью…
— Да, Анна, — вдруг вспомнил дед, — Яр летит на Восток.
— К родителям? — живо повернулась Анна Александровна к Ярославу.
Он объяснил ей цель поездки.
— Мы не можем не искать, — сказал он. — Теперь это важно не только для Андрея — для всех нас… И ещё у нас спор… — Ярослав взглянул на бабушку смущенно. — Рано говорит; их дружба, Инги и Даниила, порвалась окончательно. Она говорит, у неё интуиция. А я не верю в это. Я считаю, юношеская дружба самая прочная.
— Ну, уж это выясняйте друг с другом, — усмехнулся дед.
И Ярослав покраснел.
Анна Александровна взглянула на внука светло и грустно.
Ярослав сказал сердито:
— А этот чудик Анд говорит: «Давайте я заложу все данные об Инге и Данииле в анализатор — он даст ответ».
— Для этого в анализатор надо заложить человеческие сердца, — улыбнулась Анна Александровна.
После обеда, полюбовавшись бабочками Ивана, они приготовили посылку на океан — ту удивительную водоросль, жарким из которого угощала их однажды Анна Александровна.
— В море их, на простор! — сказал Юрий Игоревич. — Только копию дневника наблюдений пусть высылают мне. Мы эту штуку ещё улучшим, есть кое-какие мысли…
Солнце уже покатилось на закат, когда Ярослав с дедом подъезжали к городскому центру. К удивлению Ярослава Юрий Игоревич свернул к их дому.
— Недогадливый ты парень. — Дед смешно сморщил нос.
— К Рано? — вспыхнул Ярослав.
Она ждала их: с Юрием Игоревичем была договоренность — он хотел познакомиться с её новыми музыкальными миниатюрами. Рано принарядилась: тонкая нитка старинного ожерелья матово переливалась на шее. Высокая ваза на столе была наполнена фруктами.
— Будете слушать? — робко спросила Рано у Крылова. Он кивнул. Она нажала кнопку — широкое, во всю стену, окно зашторилось, комната погрузилась в полумрак.
— Так лучше, — сказала Рано и подсела к электроле.
Она казалась поникшей, взгляд её тихо блуждал по клавиатуре.
Потом возникли первые, неуверенные, какие-то встопорщенные звуки. Экран над электролой дрогнул и отозвался неровными всплесками густо-сиреневого цвета. Музыка, казалось, нащупывала русло. Звуки становились более плавными и быстрыми, сквозь синкопические аккорды пробивалась мелодия; на экране заструилась бегучая волна цветовых гамм. Теперь от него уже трудно было оторвать взгляд. Казалось, цвет пел. Смутное беспокойство и грусть завладели Ярославом.