Фонтан
Шрифт:
Хрясь.
Это звуки слышны даже в тумане.
Хрясь.
Кувалдины ребра.
Сильные руки поднимают ее на ноги. Когда она отрывается от пола, под ребрами у нее снова стучат дубовые поршни. Перед затуманенным взором вспыхивает божественный свет, проплывают призрачные очертания, линии и узоры. Мимо проносится кричащая женщина Мунка, и вновь воцаряется тьма.
Нажим. Подъем.
Хрясь.
Хлюпкое и насильственное исторжение.
Ловец жемчуга с захлебывающимся вздохом выныривает на поверхность океана.
Би ставит Кувалду на ноги. В дверном
Кувалда прозревает в этих пятнах начало следующей главы своей жизни.
Би — органическую «Судьбу животных» Франца Марка{37}.
А чертов ураган «Бет» хватает швабру.
Спасибо (штэпазвллил мнэ снова бытьсбой)
Да.
Оглядывая свою мастерскую, Би хрустит костяшками пальцев. Сейчас он на несколько минут погрузится в молчание, соберется с мыслями, сосредоточится на предстоящем путешествии. Визуализирует процесс. Конечный результат. Но тут звонит телефон. Это Эмма. Опять. Би включает ленточную пилу, медленно подносит попавшуюся под руку доску. Дерево и лезвие соприкасаются, рождая облако опил…
— Алло!
— Это я, Би, — говорит Эмма. — Что за какофония?
— Красное дерево! — кричит Би.
— Когда мы снова увидимся? Сегодня вечером?
— Извини, Эм, у меня сроки горят. Я тебе говорил. Если не постараюсь как следует, заказов больше не будет.
— Я сделала для тебя новые полароидные снимки.
— Что? Не слышу.
— Полароидные снимки, — произносит Эмма громким грудным голосом. — На сей раз черно-бел ые.
Поначалу Би находил цветные полароиды занимательными и немного возбуждающими. Но в некоторых мирах вы живете, а в некоторых вам нравится гостить. И Би уже готов вернуться к себе на землю.
— Эмма. У меня срочная работа.
— Возвращайся домой. Приходи ночевать. Пожалуйста. Я позвоню другу. Он нас сфотографирует. Он человек широких взглядов. И к тому же полицейский.
— Что? Я не могу. Я должен закончить.
Дзынъ. Что-то ломается, ленточная пила взвизгивает и замирает. Вот дерьмо. Би выдергивает вилку из розетки. От внезапной тишины начинает звенеть в ушах.
— Прошу тебя, мне приснился плохой сон, — говорит Эмма. — Мне приснилось огромное наводнение. Мы тонули. Кажется, река разлилась.
— Это всего лишь сон, Эм, — говорит Би. — Единственная река рядом с нами — Чикаго-ривер, а ее обратили вспять{38}.
— Как насчет Тигра?
— Мне нужно работать.
— Ты пришлешь мне эсэмэску? — спрашивает Эмма голосом грустной девочки.
Гудки.
Би бросает доску красного дерева в контейнер для отходов. Телефон звонит снова. Эмма не сдастся.
— Да? — с отнюдь не деланым раздражением говорит Би.
— Би, это я.
— Кто?
— Кувалда.
— А! — Би ерзает, чувствуя, что в ботинок попала металлическая стружка. — Привет.
— Послушай. Мы в «АртБаре». Я с парой друзей, — говорит Кувалда. — Купить тебе выпивку? Я твоя должница. Или ты занят?
Би оглядывает мастерскую. Вдоль стен сложена новая партия железного и стального проката, похожего на сотни маслянистых поручней. Две тонны стали. Три галлона смазочного масла. Штабель деревянного бруса два на четыре под ящики для доставки заказа. Три, теперь
30
ростков» направляет своим конгрессменам письмо с протестом, и реклама снимается с показа, зато выигрывает три премии «Клио». На церемонии вручения креативный директор рекламы Тангейзер Гейтс называет Дакворта (присутствующего в качестве гостя) «тем английским придурком в бабочке и с пересаженными волосами» и приветствует его перевернутым знаком «виктория». Рекламное агентство «Сапега шоп» за один вечер разрастается вдвое.
Да/нет.
«АртБар» пуст; почти все тусуются в «Струне» через дорогу. Дешевый плакат гласит, что на этой неделе угощают рокабилли. Би говорит себе, что пропустит всего пару стаканчиков и вернется в мастерскую. Но Би — умный человек и знает, что, скорее всего, будет третья порция, за счет заведения, и тогда придется купить четвертый. А там пойдут уже не стаканы, а большие бокалы. Дешевое пиво в банке, посыпанное солью в олдскульном духе, — чего еще надо?
Би проходит мимо женщины, бросившей якорь за столиком у барной стойки. Женщина произносит его имя. Би оборачивается, смотрит мимо нее, и она машет ему рукой. Но растерянность мешает Би вовремя поднять руку и помахать или назвать человека по имени.
— Это же я, — говорит женщина.
Би наконец узнает выгнутую бровь, заклеенную сейчас небольшим телесного цвета пластырем.
— Кувалда?
Она постриглась. Би озирается. Кувалда одна. Она осторожно встает и изображает объятия.
— Я грязный, — говорит он. — Прости.
— Нет, это у меня ребра забинтованы, — говорит Кувалда. — Поэтому я в платье. — (Свободного кроя, с пестрым узором из подсолнухов. На нем почти не видно мириадов складок, свидетельствующих о его длительном пребывании в шкафу.)
— Ах, верно. Твои ребра.
— Вот, выдался случай надеть, — усмехается она.
— А. То-то я удивился, почему ты не в комбинезоне, — говорит Би, и Кувалда улыбается еще шире, прикрывая рот рукой, словно это неприлично. — Я рядом с тобой чувствую себя плохо одетым и грязным. Я имею в виду, чумазым.
Кувалда закатывает глаза. Поднимает руку и дотрагивается до пластыря на брови.
Би наконец видит ее зубы. Ослепительно-белые на фоне ее кофейного цвета кожи, как пенка на капучино. И это кажется Би странным. Он садится за ее шаткий барный столик.