Фонарщик
Шрифт:
Гроувс пытался обуздать свое нетерпение.
— Кто вам это сказал?
Линдсей слабо усмехнулся, довольный тем, как ему удается уходить от ответов.
— Она это сказала — агнец.
— Вы сказали, что это был мужчина.
— Слова его. Но я не говорил, что это он произнес их.
— Тогда кто, кто их сказал? Дьявол?
Через пергаментные ноздри Линдсей втянул воздух.
— Лучше спросите у нее, инспектор. И молитесь, чтобы она не спала.
— У Эвелины?
Никакого ответа.
— Вы говорите об Эвелине Тодд?
—
Теперь не ответил Гроувс.
Линдсей с удовлетворением кивнул.
— Знаете, остальные думали, что она умерла. На море. Думали, что она погибла, но мне-то было лучше знать. Она была слишком сильной, чтобы умереть. Это я ее выбрал, понимаете, я первый привел ее в такое состояние. Она нарисовала мелом тварь…
Он погрузился в воспоминания.
— Это безумие, — заключил Гроувс.
По правде сказать, больше всего ему хотелось уйти, ибо с каждой минутой он все сильнее чувствовал присутствие какой-то заразы, чего-то такого, что действительно находится вне человеческой юрисдикции. Каждый из намеков Линдсея вроде бы должен был приближать его к откровению, которое Гроувс вряд ли сможет вынести, но он хотел вытащить его из самой Эвелины и бесчисленное количество раз мысленно рисовал эту сцену.
— Я вернусь, — предупредил он, — и если для того, чтобы вы заговорили, необходимо привести всех констеблей, я их приведу.
Линдсей покачал головой:
— Я не уеду из города, инспектор. Хотя весьма рекомендую сделать это остальным.
— Кому — остальным? Зеркальному обществу?
Но Линдсей опять не ответил, и, уходя, Гроувс оставил у дверей констебля, которому поручил следить за всеми передвижениями старика. Если общество решит собраться в последний раз, он хотел знать об этом немедленно: это могло многое прояснить. Инспектор быстро вернулся в главное управление, схватил пачку писем, только что доставленных из Ирландии, и вызвал Прингла.
И вот теперь, стоя в темном коридоре перед выщербленной дверью Эвелины, пытаясь справиться с напряженными до предела нервами и с отвращением вспоминая дьяволицу из своего сна, о котором никому не мог рассказать, он занес сжатый кулак, чтобы все услышали «Мощный удар инспектора Гроувса».
ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.
Канэван был столь же доволен, сколь и напуган. При всей своей нереальности Зверь был слишком реален, слишком от мира сего, чтобы его можно было отрицать, и это, конечно, реабилитировало Эвелину, даже в глазах скептически настроенного Макнайта. Ведь не могла же она видеть сны или даже просто спать сразу после того, как в таком возбуждении покинула «Крипту поэтов». Следовательно, Зверь жил не только в ее воображении, как полагал профессор. Он обитал не исключительно в ее снах, а был живым, вполне самостоятельным существом, и находился в Эдинбурге.
Канэван не считал это своей победой, или победой богословия, или даже несомненным
Подходя к домику Макнайта, он все еще дрожал, но нельзя было ожидать чего-то другого от человека, который только что встретился глазами со Зверем. Он был уверен, что профессор также ошеломлен — страх на его лице, когда они, спотыкаясь, шли с Каугейт, был страхом человека, заглянувшего в бездну, — и Канэван приготовился быть максимально великодушным победителем. Это было самое меньшее, что он мог сделать для своего друга, вероятно, сильно потрясенного.
Поэтому он удивился и несколько встревожился, увидев, что Макнайт светится мрачным удовлетворением. Обреченно ведя Канэвана на кухню, он потихоньку несколько раз крякнул, как будто сделал открытие, чего всегда ждал и — всегда боялся.
— Пора ужинать, — сразу сказал он и пригласил гостя к столу.
Он приготовил роскошную трапезу, но, будучи занят своими мыслями, перепутал порядок блюд, и за ягненком последовал суп, за фруктами — свежий хлеб, а про поющий на огне латунный чайник Макнайт вообще забыл. Профессор рассеянно и весьма энергично шагал по комнате, от его тарелки поднимался пар, но он к ней не притронулся.
— Я был бы признателен, если бы вы ко мне присоединились, — наконец сказал Канэван.
— М-м? Хорошо, — ответил Макнайт, хотя скорее всего не понял его, так как ненадолго исчез в библиотеке и вернулся с двумя книгами в черных переплетах, которые положил на стол перед своим продолжающим трапезу другом. — Узнаете этот том? — спросил он.
Канэван проглотил кусок баранины.
— Ваша Библия Дуэ. Та, что была у меня в Драмгейте.
— Уверены?
Канэван вытер пальцы, перевернул книгу и осмотрел корешок. На том месте, которым книга упала на пол в сторожке, виднелась хорошо заметная царапина.
— Совершенно, — сказал он.
Макнайт улыбнулся:
— Тогда как быть с этой?
Он положил рядом точно такую же черную книгу, с такой же царапиной точно на том же месте.
Канэван пожал плечами:
— Другая Библия.
— Эту Библию я взял с полки Эвелины, — объяснил профессор. — Абсолютно такая же, как и моя, во всех отношениях.
Канэван не возражал, но не улавливал связи.
— Популярное издание, — заметил он, — понятно, что оно портится в одних и тех же местах.
Макнайт открыл обе книги на Евангелии от Иоанна, главе восьмой.
— Посмотрите, — настаивал он.
Канэван — уже несколько смущенно — протянул руку поверх своего недоеденного блюда и потрогал пальцами оставшиеся от выдранных страниц края. Макнайт выжидательно смотрел на него.
— Одинаково, — согласился он.