Флибустьер
Шрифт:
– Джентльмены! Слушайте, что будет сказано, и чтобы потом ни один паршивый пес не говорил, что уши его забиты грязью. – Брукс выдержал паузу. Он возвышался над толпой как скала – ноги расставлены, ладони за широким поясом, темный камзол обтягивает плечи. – Мы атакуем в четыре пополудни, за два часа до заката [58] . Мистер Тегг разобьет ворота и батарею. Высадимся на шлюпках. Я с Тиррелом – в центре; мы захватываем склады, которые сразу за воротами. Пил и Дойч полезут на стену справа, Галлахер с половиной своих людей – слева. Остальные будут на судне, в распоряжении ван Мандера и Teггa. Teгг стреляет, ван Мандер маневрирует. Ясно?
58
В
С палубы донесся дружный гул. Головорезы опытные, долго объяснять не нужно, подумал Серов и покосился на Шейлу. Ноздри ее раздувались, руки лежали на пистолетах у пояса. Она, вероятно, размышляла о своем обете и о том, что счет ее вендетты сегодня пополнится.
– Вы видели индейского вождя и его воинов, – продолжил Брукс. – В городе есть женщины и другие индейцы, из Арагуа. Их не трогать, резать только испанцев! А с обезьянами пусть разберутся обезьяны! Прибьем не того, хлопот не оберешься… – Он ткнул пальцем в сторону гор и добавил: – Завтра идем к руднику с парнями этого Гуаканальи, и пока серебро не в нашем трюме, они для нас – союзники! Баб не трогать, ночью не напиваться! Тем, кто пойдет на рудник, – полуторная доля, пьяным – половинная. Все!
Он развернулся на каблуках и кивнул Пилу.
– По местам! – выкрикнул тот, и на палубе началось шевеление. Мушкетеры в испанских доспехах снова выстроились на носу, люди Дойча и Галлахера сели на шкафуте, прикрытые бортом, канониры начали прыгать в люк, заторопившись к пушкам. Серов бросил последний взгляд на Шейлу и направился к своей ватаге. Там уже разбирали мушкеты, а рыжий ирландец командовал, кому оставаться на судне, кому идти в сражение. Серова, конечно, определили во вторую партию – дрался он лучше, чем управлял парусами.
«Ворон» плыл по огромной реке, время тянулось час за часом. Ливня в этот день не было, но солнце жарило, как раскаленная печь; скоро на палубные доски уже не присядешь и босой ногой не ступишь. Однако воздух посвежел – гигантские болота дельты, тянувшиеся на десятки миль и насыщавшие миазмами душную атмосферу, остались позади. Справа по курсу судна берег оставался низменным и выглядел издалека тонкой зеленой полосой; слева зелень казалась ковром, расстеленным от бурых речных вод до скалистого горного хребта, где-то тоже заросшего деревьями, а где-то теснившего джунгли красноватыми и желтыми утесами. Что тут за горы [59] , Серов не знал – из всей усвоенной в школе южно-американской географии припоминались только Анды. Но Анды были в тысячах километров к юго-западу, в Перу и Чили, у побережья Тихого океана, где Серову совсем не хотелось бы очутиться. Правда, одно время лелеял он планы насчет Калифорнии и Аляски, пока не сообразил, что русские поселения в тех местах появятся через век с хорошим гаком. Впрочем, добраться до той же Аляски было еще тяжелей, чем до Финского залива и Невы.
59
Горы к югу от нижнего течения Ориноко – Гвианское плоскогорье, с высотами до двух-трех тысяч метров. Ориноко окружает его полукольцом – с севера, запада и отчасти с юга.
В Россию он стремился по-прежнему, но понимал, что ситуация изменилась, что без Шейлы Джин Амалии он никуда не уедет. Чужая эпоха, в которой любая земля и любой человек тоже чужие; найти здесь близкого – большое счастье, и если уж нашел, так хватайся за него обеими руками и не выпускай. Серову это было ясно. Временами он испытывал стыд, думая о Шейле не как о любимой женщине, а будто о поплавке или ином спасательном средстве, которое держит его в этой реальности и не дает соскользнуть в пучину. Но иногда такая мысль казалась ему вполне естественной – разве любовь не спасение?.. не поддержка?.. Разве он сам не желал бы спасти любимую от всех обетов и горя и сделать ее счастливой – там, в далекой стране, которая мнилась ему родиной? Серов мечтал об этом и часто видел в снах, как Петр
– Носовые орудия… залпом… огонь! – раскатилось над палубой, и тут же грохнули две малые пушки на баке. Стреляли холостыми, и означало это не угрозу, а приветственный салют. Привстав, Серов увидел на берегу расчищенное пространство, деревянную пристань с лодками и баркасами, вал, увенчанный частоколом, и россыпь хижин по обе стороны укрепления. «Ворон» двигался прямиком к городку, на мачтах развевались испанские флаги, а люди Тиррела изображали буйную радость, махали саблями и палили в воздух. Видимо, кто-то с вала рассматривал корабль в подзорную трубу и счел его своим – из крепости тоже раздался пушечный выстрел, и облако черного дыма поплыло над водой.
Пересекая медленный водный поток, «Ворон» уверенно шел к берегу. Уже можно было разглядеть массивные ворота в середине земляного вала, палисад и несколько пушек, чьи жерла темнели над бруствером, дозорные башни по углам и колокольню – видимо, самое высокое строение городка. Он был невелик и окружен валами в форме квадрата со стороною в сотню метров; бревенчатый частокол в два человеческих роста скрывал дома и склады, но, похоже, строений было немного, десятка четыре или пять – больше бы тут не уместилось. Однако маленькая цитадель являлась лишь частью поселения; по берегу реки и со стороны джунглей ее окружали лачуги и шалаши, загоны для мулов и птицы, плодоносящие пальмы и огороды, навесы на столбах с подвешенными гамаками, дымящие печи и мастерские. Жизнь здесь так и кипела – на маленьком клочке земли, отвоеванном у сельвы и племени Каймана.
Испанцы, очевидно, не подозревали, что этой жизни вот-вот придет конец. На палисаде, у пушек рядом с воротами, стояла орудийная прислуга, сами ворота были распахнуты, и к пристани тянулись солдаты под командой пышно разодетого офицера; в предместьях мелькали полуголые фигурки женщин, тащивших воду или хлопотавших у костров, а погонщики из Арагуа сновали между загонами и навесами с сеном. «Ворон» приблизился уже на четверть мили к берегу и все еще казался испанским кораблем. Гарнизон Пуэнте-дель-Оро-и-Кирога явно полагал, что главная защита от корсаров не бдительность, а удаленность и скрытность. И правда, кто сумел бы разыскать их в дикой сельве у девственной реки, в ста восьмидесяти милях от морского побере? Пожалуй, в эти времена лишь южный и северный полюс были недоступнее.
На пристани и валах вдруг засуетились. Офицер, изучавший судно в подзорную трубу, резко опустил ее и что-то закричал солдатам. Они торопливо бросились внутрь крепости, потянули за собой створки ворот; из бойниц частокола высунулись мушкетные стволы, артиллеристы принялись заряжать орудия, и над городком поплыл протяжный тревожный звон набата. Серов видел, как женщины и арагуанцы, оставив свои котлы и животных, бегут к лесной опушке, но из-за деревьев уже выступили цепи молчаливых воинов, и в воздухе замелькали стрелы. Дети Каймана были меткими лучниками и целились только в мужчин.
– Спустить флаг! – раздался голос капитана. Пурпурные испанские стяги упали с мачт, однако «Веселый Роджерс» на месте них не появился. Черное знамя с черепом и костями было легендой, измышлением летописцев, либо время его не пришло – во всяком случае Серов его не видел ни на одном корсарском судне. Пираты Карибов не поднимали флага, рекомендуясь с помощью пушек.
Бриг разворачивался параллельно берегу, и смысл маневра уже не был для Серова тайной за семью печатями. Учился он быстро, и опыт, накопленный за полгода, подсказывал, что до крепостного вала двести метров, а в нынешнем веке это прицельная дальность стрельбы. Хоть из пушки, хоть из мушкета… Под его ногами, на орудийной палубе, слышался скрип станин, проклятия бомбардиров и громкий голос Teггa, велевшего всем стволам бить по батарее испанцев.