Флибустьер
Шрифт:
«Вот так попался! Как кур в ощип! – думал Серов, слушая излияния лекаря, которые делались все неразборчивей и бессвязней. – Одна война, другая война, а здесь – сплошная уголовщина! Как же домой попасть? Через Китай, что ли? Так в этом Китае тоже, наверное, друг друга режут! Одна, выходит, дорога – через Северный полюс…»
Графинчик уже опустел на три четверти, а бледно-смуглое лицо Росано окрасилось румянцем. Словно прочитав мысли Серова, лекарь навалился на стол, схватил его за руку и пробормотал:
– Здессь начнется резня, но в ссс… в Старом Свете будет еще х-хуже… Ты пра… правильно ссделал, что сбежал из ссвоей Нормандии… Buono! [46]
– Что – только? – спросил Серов, помогая ему нашарить рюмку.
– Только вссе это – прах и тлен, тлен и прах… А вечность – зна… знание… тайное знание… кх… книга…
– Какая книга?
Росано неверным движением приложил к губам палец. Это удалось ему с третьей попытки.
– Шшш… тих-хо… 3-забыл уже? Книга, которую ты будешь пере… пере… переписывать… для вечности… – Он подпер голову кулаком, уронил ее и зашептал едва слышно: – Книга… про… промысел Божий… послал… великий Ле… Леонардо… Господь знает, кому да… дарить откровение… Двести лет!.. Двести лет хр… хранили, а она сожгла!.. И я ударил… кинжалом… Гореть мне в преисподней! Или не гореть? Ведь ссс… спасший слово Божье должен… должен…
46
Buono – хорошо (итал.).
Голова хирурга упала в блюдо с фруктами, и он оглушительно захрапел. Серов нахмурился. Что за тайное знание? Что за книга? Не с описанием ли кладов, зарытых где-нибудь на островах или в джунглях Панамского перешейка? Клад ему бы очень пригодился. Скажем, сундук с дублонами… Купить на них корабль, вооружить, нанять команду и махнуть к Петру Алексеичу… А по дороге пустить на дно пару-другую шведских галер…
Он вытянул руку, потряс Росано за плечо:
– Что в этой книге? И почему вы боитесь преисподней?
Лекарь всхрапнул, приоткрыл один глаз и вдруг сказал совсем разборчиво:
– Н-нет, не боюсь. Спасший слово Божье должен быть помилован.
Сказал – и отрубился.
За спиной Серова зашелестела занавеска, потом раздался старческий голос:
– Бедный синьор Росано… воспоминания мучают его… Мадонна, заступись за грешника перед сыном твоим!
– Он толковал о книге, – молвил Серов, но старый Пьетро лишь нахмурился и пожал плечами:
– Не знаю, не знаю… Вы оставите его у нас до утра, мой господин? Тогда перенесем синьора в комнату, на постель…
Серов поднялся, взял саквояж и взвалил хирурга на плечо. Росано был тощ и вместе с камзолом и башмаками весил не больше половины центнера.
– Не могу оставить. Капитан голову снимет. Приказано, чтобы лекарь был на корабле.
Он повернулся, вышел из лавки на солнцепек и начал спускаться вниз по улице. Ребра Росано давили ему на спину, голова моталась где-то под лопатками, и временами, когда пьяный храп прерывался, Серов слышал, как лекарь стонет и бормочет: «Laura… caro mio…»
Часть 3
СОКРОВИЩЕ ПУЭНТЕ-ДЕЛЬ-ОРО
Глава 9
ОРИНОКО
Дождь барабанил по палубе, по нагим спинам людей, по реям с плотно увязанными парусами, по крышкам люков и пушечных портов. Такого дождя Серову видеть еще не приходилось – вода падала с неба сплошным потоком, будто какое-то зловредное божество решило утопить весь мир, залив его мутной теплой жидкостью. Этот тропический ливень не дарил прохлады и свежести, а лишь добавлял влаги в душный воздух. Вода была со всех сторон: сверху – истекающие струями тучи, снизу, под килем «Ворона», –
Футов, подумал Серов, футов, черт побери! За шесть прошедших месяцев он привык измерять длину не в метрах, а в футах и ярдах, а дистанцию – в лигах и милях. Это было крохотной частицей знаний, которые пришлось усвоить; другие необходимые навыки включали работу с парусами, чистку пушек, мытье палубы, стрельбу из мушкета и искусство разделки огромных черепах. Он уже не путал фок с фор-марселем, рангоут с такелажем, фалы с брасами и шкотами [47] , и помнил наизусть названия всех парусов, тросов и реев. Команды, которые подавали Джозеф Брукс, ван Мандер или Пил, постепенно обрели смысл; теперь он знал, куда бежать, что тянуть и на какую мачту лезть. Пожалуй, к списку своих профессий Серов мог бы уже добавить морское дело – конечно, в том варианте, какой был принят в восемнадцатом столетии.
47
Фок и фор-марсель – нижний и второй от палубы паруса на фок-мачте. Рангоут – деревянные и металлические элементы судна, предназначенные для постановки парусов (мачты, реи, стеньги и т. д. ). Такелаж – снасти (канаты), служащие для управления парусами и крепления мачт. Фалы – тросы для подъема рей; брасы служат для поворота парусов на ветер; шкоты позволяют подтянуть нижние углы паруса к бортам или палубе. Тросов на парусном корабле больше сотни, и у каждого свое название.
– Смотри-и-и… – протяжно раскатилось над палубой. Корабль шел под кливером [48] , и вел его ван Мандер, самый опытный из навигаторов «Ворона». Треть команды, и Серов в том числе, стояла у бортов с длинными шестами, напряженно всматриваясь в мутную поверхность Ориноко. Здесь, в низовье, где река разливалась широко среди болот и трясин, течение было не слишком быстрым, однако попадались плывущие к морю деревья, подмытые водой или поваленные ветром. Прошлой ночью одно такое бревно едва не пробило бортовую обшивку, и капитан выставил наблюдателей. Стволы полагалось вовремя замечать и отталкивать подальше.
48
Кливер – косой треугольный парус, натянутый между бугшпритом и фок-мачтой.
Кола Тернан, стоявший рядом с Серовым, перегнулся через планшир, разглядывая буро-желтую реку. По его свирепому лицу текла вода, мокрые черные космы падали на плечи, и сейчас он был в точности таким, как рисуют морских разбойников в пиратских романах: одноглазый, одноухий, с серьгой в единственной мочке, голый и страшный. Впрочем, сам Серов и верные его подельники Хенк с Мортимером выглядели не лучше.
– Топляк по правому борту! – внезапно заорал Тернан.
– Готовсь! – выкрикнул боцман Стур, возникший за их спинами.
– Пройдет на расстоянии ярда, – доложил Тернан. Несмотря на свое увечье, он обладал редкой зоркостью и отличным глазомером.
– Толкайте, бездельники, – приказал боцман. – Толкайте, кретины недоношенные! Ствол виден, а ветки и корни – нет. Пробоина в днище нам ни к чему.
Бугристая кора мелькнула в волнах, шесты уперлись в дерево, мышцы напряглись, четыре глотки разом выдохнули воздух. Ствол вдруг извернулся, один конец вспенил воду, на другом раскрылась зубастая пасть и – щелк!.. щелк!.. – в руках Мортимера остался обрубок шеста.