Флаг миноносца

Анненков Юлий Лазаревич

– Ты что бродишь?
– сонно спросил Литинский.

– А! Ты не спишь?
– обрадовался Андрей и сел к нему на койку.

– Разбудил, чертяка! Давай за это закурить.

– Тогда пошли из палаты!

На холодной лестничной площадке лампочка не горела, поэтому маскировочная штора была поднята. Где-то очень далеко немецкий самолет бросил осветительную ракету.

– Бомбанут в конце концов этот госпиталь, - зевая заметил Литинский.

– Возможно.

– А что, кино завтра будет?

– Говорят, привезли.

Папироса Земскова

догорела до бумаги. Разговор как будто тоже был исчерпан. Уже в коридоре Земсков спросил:

– Ты, кажется, утром упомянул о Людмиле из нашей части. Откуда ты ее знаешь?
– мысленно он выругал себя за этот вопрос, который хотел задать с самого утра.

– Людмила? Славная дивчина, - ответил Литинский.
– Меня с ней познакомил в Сочи мой комбат, капитан Перецвет.

"Вот о ком говорил Рощин", - понял Земсков. Он спросил как можно равнодушнее:

– Что еще за Перецвет?

– Хороший парень, только в людях не разбирается. Девушка держит себя смело, без жеманства, ну он и решил, что здесь будет блицкриг, а вышел блицкриг в полном смысле, как у Гитлера.

– Как это понять?

– Очень просто. Провозился месяц без малейшего тактического успеха. У нее, наверно, кто-то есть, а размениваться не хочет. Там еще подвизался на правах старого знакомого адъютант генерала Назаренко, забыл, как его звать. Тоже погорел, как швед под Полтавой. Так что ты лучше не пробуй.

Г Л А В А X

ШАПСУГСКАЯ ГРЯЗЬ

1. "ЧП"

У капитана 3 ранга Арсеньева давно не было такого скверного настроения, как в тот день, когда произошла история с Косотрубом. Утро началось с доклада нового полкового врача: "В дивизионах и в управлении полка девять случаев инфекционной желтухи. Еще четверо бойцов пришли с такими нарывами, что хоть в госпиталь отправляй. Не хватает медикаментов, ваты, марли". Во всем этом капитан медицинской службы, конечно, виноват не был, и тем не менее Арсеньев на него рассердился. Этот глубоко штатский человек раздражал Арсеньева всем своим видом: на спине и на животе шинель вздута безобразными пузырями, ремень болтается (придирчивый старшина смог бы раза четыре повернуть пряжку в кулаке), шапка всегда сдвинута на сторону, длинные руки не находят себе места. Подобрали доктора в гвардейскую часть!

– Плохо лечите, раз много больных!
– сказал Арсеньев. Он знал, что врач день-деньской находится в дивизионах, безуспешно сражаясь за чистоту. Несколько раз приходилось даже отменять его распоряжения, когда не в меру ретивый доктор браковал обед. Правда, после этого всегда появлялось несколько больных, но не оставлять же целый дивизион голодным из-за того, что солонина посерела?

Доктора сменил командир третьего дивизиона Пономарев.

– Моторы двух боевых машин неисправны. Ремонтировать на месте невозможно.

– Какое ваше решение?
– спросил Арсеньев.

– Надо бы их отправить в мастерские опергруппы, - виновато попросил комдив.

– В Сочи? За двести пятьдесят километров? Запрещаю. Установить на ОП и стрелять по мере надобности. Передвигать на буксире. Прибудут запчасти отремонтируем.

Отправив

Пономарева, Арсеньев пошел в дивизион Николаева. Здесь кому-то пришло в голову использовать старый способ пополнения продовольствия - глушить взрывчаткой рыбу в реке Абин. Командира полка рассердило не только нарушение приказа, но и глупость "рыболовов". Разве не ясно, что в быстрой горной речке вода унесет оглушенную рыбу раньше, чем она всплывет вверх брюхом на поверхность?

"Что происходит с полком?
– в сотый раз спрашивал себя Арсеньев. Может быть, действительно нельзя было разбавлять наш Краснознаменный морской дивизион новыми людьми? Нет - можно было. Бои под Шаумяном и Гойтхом, переход первого дивизиона через Лысую гору доказывают, что боеспособность не понизилась. Трудно здесь, в Шапсугской, - голодно, грязно, холодно, но разве "кораблю в степи" было легче? Может быть, я сам не дорос до командира полка?
– думал Арсеньев. Откинув ложную скромность, он признавался себе, что и это неправда.
– Неужели все дело в отсутствии Яновского?"

Частично причина была, конечно, и в этом. Никто не умел лучше Владимира Яковлевича поддержать людей в трудную минуту, а главное показать им, что даже самые незаметные дела каждого бойца - часть большого коллективного подвига подразделения, части, фронта - всего вооруженного народа. Конечно, нелегко людям, привыкшим к активным действиям, топтаться четвертый месяц на одном месте. Наступательный порыв созрел. Идея наступления и разгрома врага выкристаллизовалась уже в сердцах, и теперь бездействие еще больше угнетает бойцов. А тут еще этот Дьяков, неспособный даже поговорить по-человечески с матросами и командирами.

Начальник политотдела, видимо, имел крепкие связи в Политуправлении фронта. После того как его мотострелковая бригада была разбита, полковник - командир бригады - попал под суд, а комиссар Дьяков отделался понижением. Впрочем, не такое уже это понижение - попасть со стрелковой бригады на отдельный полк РС.

Разговор с Дьяковым завершил этот неприятный день. Арсеньев собирался обедать, когда, тяжело ступая, вошел в его землянку начальник политотдела. Он вытащил из-за борта меховой венгерки бутылку водки и молча поставил ее на стол. Обедали сосредоточенно, изредка перебрасываясь короткими фразами. Арсеньев злился на себя за то, что пьет с Дьяковым, но отказаться было неловко. Дьяков, чавкая, обсасывал баранью кость. Его серые рябые щеки заблестели от жира. После второго стакана Арсеньев помрачнел еще больше, а Дьяков, наоборот, обрел красноречие.

– Кто я был до войны?
– разглагольствовал он.
– Никто! А теперь я живу. Пусть не на бригаде, черт с ней. У нас хорошая часть, Сергей Петрович. Жить можно!

Арсеньеву было противно слушать. "Вот начнется наступление. Тогда посмотрим, как тебе понравится!" - мысленно ответил он.

– Да, кстати, - Дьяков отодвинул от себя пустую тарелку и вытер губы тыльной стороной ладони.
– Часть наша - отличная, но некоторые позорят. Разболтались, понимаешь! Отдаю в трибунал сержанта Косотруба.