Фирмамент
Шрифт:
– Хорошее гнездышко, - сказал Борис. Он даже не рискнул присесть.
– В чреве кита, наверное, так же уютно.
Возразить было нечего, и Кирилл с Одри промолчали. Борис протянул руки к печке и пнул ее посильнее. Пальцы погрузились на блаженное мгновение в эфемерную горячую воду.
– Что наши соперники?
– Они чувствуют себя слишком уверенно, - сказала Одри.
– Чересчур уверенно. Расположились почти на самом фарватере...
– А вдруг у них есть к этому веские основания?
– У нас тоже есть веские основания сохранять спокойствие, - сказал Кирилл.
Борис раздраженно еще раз пнул печку, но свою долю тепла он уже исчерпал.
– И какое же, позволь узнать?
– Нас меньше и мы лучше
– Ага... И с каких это пор в туле попадают слабейшие? И когда мы пойдем их убивать?
– Слишком много болтаешь, - сказал Кирилл.
– С тобой все в порядке?
Борис внезапно успокоился. Что-то щелкнуло в мозгу, наступил холодный покой. Смертельный покой окончательного решения. Он посмотрел и увидел черные глаза, хитро подмигивающие из бездны. Каменный рот растянулся в неумелой усмешке, и стена прошептала только ему: "Ты здорово придумал. Это ты замечательно придумал. Обычно твои мозги замыкает, но сейчас они сработали на отлично. Ты был слишком честен в игре и поэтому тебе скинули самые слабые кости. Но даже с такой швалью можно выиграть". "Чушь!", взревели колонны, и Борис сжался от страха, что Кирилл или Одри услышат безумие мертвого камня. "Чушь! Ему не нужно никакого туле! Посмотрите на это ничтожество!!! Он просто вожделеет эту металлическую сучку! Он умирает от похоти и готов сдохнуть в зубах пиявки. Ха-ха-ха!"
"Не слушай их, - сказала Одри и прижалась к нему.
– Ведь мы договорились? Мы - партнеры. Мы неразлучны. Мы - одно. Твоя алчность и моя сила... Мы найдем подходящий обмен... Что бы тебе хотелось? Нет ничего такого, что бы я не сделала сейчас для тебя... Хочешь? Небольшой аванс перед окончательным расчетом? Я могу спариваться, я могу быть девочкой, а могу быть и мальчиком, я могу плакать, а могу и смеяться, я могу ненавидеть, я могу страдать... Так чем же я хуже настоящей?"
"У тебя в животе - звуковая машина. Звук - ничто. Ты - нечка. Ты только знаешь, но не живешь. Ты можешь имитировать любовь, но не любить..."
"Милый, кто говорит о любви!, - рассмеялась Одри и каменные рты тоже зашлись в грохочущем смехе.
– Ты - последний романтик Ойкумены. Ты наивен и даже не ведаешь о собственном безумии. Хотя... Наверное, я знаю о любви... Это чувство насыщения после долгой жажды, крохотный зазор между зубами пиявки и вскармливающей ее артерией. Так? Тогда у нас - любовь..."
Ветер стонал в лабиринте отверстий, Кирилл сжимался, словно мог разобрать за пеленой завесы унисон сплетающейся пары. Он бы не смотрел, если бы можно было не смотреть. Все тепло печи шло на них, осколки брони были разбросаны вокруг обнаженных тел. Раскаленные пятна пробивались сквозь кожу, расплывались влажными мазками и складывались в жесточайший обман. Ложь, ложь, и еще раз ложь. Множественные оргазмы лжи. Удовольствие насилия, насыщение в первозданном и самом честном смысле слова. Наверное, он что-то понял в самый последний момент, потому что гармония распалась и началась борьба, но Черная Луна уже была на своем небосводе, она щедро сеяла тьму и скалилась угольным черепом сквозь невозможные пространства, потому что нельзя было удержаться, следовало пасть на колени и взывать к медленной смерти, а рядом расцветал брызжущий фонтан крови - ледяной, тяжелой, свинцовой, она впивалась в кожу и просачивалась внутрь - таинственная тинктура преображения, обращающая тлен в сияние живого золота, и было удивительным чувством - разглядывать облаченные в тончайшую желтую фольгу собственные пальцев, еще одно волшебство пробуждения от навязчивого кошмара, пробуждения в тишине и слабой воде близкого рассвета, как будто здесь мог быть рассвет...
Все тело затекло от неудобной позы, мышцы ныли, болели губы, но свежий воздух беспрепятственно стекал по коже лица анестезирующей повязкой. Кирилл, сдерживая стон, перевернулся на живот, подтянул колени, уперся ладонями и оттолкнулся от пола. Теперь он стоял на четвереньках. Одри
– Я спал?
– Ты спал, - подтвердила Одри. Борис отвернулся.
– Невероятно, - сказал Кирилл и сел, словно неуклюжий младенец подвернув под себя правую ногу и упав на зад.
– Невероятно.
В горле першило и было трудновато глотать.
– Что нового?
– Фарватер растаял, - сказал Борис.
– Ждем гостей. Конкурентов пока не видно.
Кирилл встал, надел маску и подобрался к наблюдательному отверстию. Конечно же, рассвет не наступил. Светился ледник. Неожиданно приятный свет истекал из него и нависал над полисом туманным маревом. Детали ледяной стены проступали резкой фактурой мореного дерева, и теперь с легкостью можно было видеть ее слоистую структуру - напластования оттенков тысячелетий, зеленые, пепельные, синие, черные сгустки эмоций Человечества, внезапно обнаружившего, что оно не может противостоять надвигающейся Зиме. Черный страх, зеленое отчаяние, синяя надежда и пепельное равнодушие, пастели великих строек Обогревающих Машин, стратосферных взрывов, хаоса и бегства. Тысячелетние кольца на зарастающем плотной корой мировом древе.
Гирлянды подводных светильников прочерчивали разрыв во льду улиц, слышался гул бурлящего потока и отдаленный грохот заработавших мельниц. Чудовищные лопасти сдвинулись со своего места, поймали в размашистые руки бесконечное тело ветряного змея и заискрили почти забытым теплом.
– О конкурентах забудь, - сказал Кирилл.
– Они устроят засаду и попытаются пробиться в туле на спинах саркиреров. Они поэтому сюда и конулярию притащили.
– А если у них получится?
– Не получится.
Толстая кожа льда подтаивала и лопалась на крупные пластины, которые быстро выцветали почти до полной прозрачности. Округлые ледышки терлись боками друг о друга, и в этом слабом звуке чудилось поскрипывание хитиновой брони.
– Что теперь будем делать?
– Ждать. Будем ждать.
Кирилл повернулся, и тяжелый удар опрокинул его на пол. Он забарахтался неуклюжим жуком, попытался подняться, но его снова припечатали к стеклистой поверхности, которая вдруг подалась, подтаяла, расступилась, обхватила его липкими лапами, вцепилась в бесполезно вьющиеся визоры и втянула их глубоко внутрь. Кирилл напрягся, броня завибрировала от работающих на пределе сервомоторов, стеклянные пальцы стали лопаться и соскальзывать, но разглядеть в тумане почти ничего не удавалось - несколько сенсоров метались бесполезными точками, а мозаика никак не желала складываться в осмысленную картину. Затем в ноги воткнули по обжигающему факелу, в грудь ударили ледяным молотом, и на какое-то мгновение дыхательная трубка забилась вязкой кровью.
– Лучше не двигайся, - доверительно прошептала ему на ухо Одри. Но он не послушался, асфиксия рвала его из плотной колыбели боли, она была его лучшей союзницей, смерть вытаскивала из трясины страха и растерянности на жиденькие клочки невероятного спокойствия и упорства, но затем кто-то отключил свет, и он оказался нигде.
Одри бросила скорчер, опустилась на колени и тронула Кирилла за плечо.
– Кирилл, Кирилл, - позвала она его. Наклонилась, отстегнула маску, но задняя часть слишком глубоко ушла в расплав, и снять лицевую платину не удалось.
– Мертв?
– Борис сидел у колонны, ему не хотелось двигаться. Они успели первыми, напомнил он себе, но желания шевелиться не возникало. Хотелось все также неподвижно холить собственную тоску и апатию.
– Он умирает. Душа его заплутала в лабиринтах тела, и кровь еще сочится по капиллярам...
– Перестань!
– Мир громадной улиткой ползет в ничто, и знаки дороги отмечают малейший изъян судьбы...
– Заткнись!
– Борис повалился на бок. Желудок судорожно сжимался и выбрасывал жгучую желчь. Рот наполнился горечью, но руки тряслись и никак не могли найти проклятые застежки.