Фирмамент
Шрифт:
– Всем нам нужны гарантии, - сказала Одри.
– Умная пиявка, - пробормотал Борис.
– Слышишь, Кирилл? Пиявка права нам нужны гарантии.
Поток нес к солнцу. Сквозь прорехи в изъеденном временем верхнем куполе шахты можно было видеть фирмамент, поблескивающий всеми оттенками синего, а отвесно падающие солнечные лучи превращались в золотистые колонны, прорастающие в морозном воздухе, и разбивались на тысячи световых ручьев в прозелени застывшей реки. Глиссер осторожно шел вдоль единственного фарватера, уцелевшего в безжалостной пасти ледника. Раскаленный шнур указывал дорогу, вода около него вскипала, поднималась крупными пузырями к поверхности и лопалась, выпуская белесые отрыжки пара, которые оседали бахромой на широких скулах машины. Если бы не очередные порции слизи, то лодка бы обросла
Метро то сужалось, то расширялось, когда мертвая река выводила к очередной станции, и тогда мерзлые линии фарватеров нарушали свою идеальную параллельность, расходились к многочисленным островкам с нависшими трубами подъемников, распадались на пучки новых ответвлений, уходящих в нижние уровни, запечатанные льдом, но затем станция оставалась позади, и геометрическое совершенство восстанавливалось - словно громадная кошка процарапала коготками матовые полоски на поверхности льда.
Одри рассматривала метро, и ей казалось, что она должна чувствовать печаль - еще одна укорененная в теле эмоция, чья физиология была, в общем-то, понятна, но смысл ее ускользал от схватывания. Люди всегда чувствуют печаль в подобных местах - осколках былого величия сгинувшей расы. Можно было даже представить как все здесь выглядело несколько тысячелетий назад, но... Зачем? Здесь не осталось ничего, даже мертвецов. Ледник сделал свое дело - стерилизовал мир до последней бактерии, анестезировал воспоминания и чувства, и теперь тот был готов к операции. Кто-то должен сделать первый надрез. Анатомировать полутруп, застывший на грани жизни и смерти, извлечь, вырезать из него всю накопившуюся дрянь, а заодно и решить - стоит ли ему вообще жить? А что бы ответила она - жалкая и никчемная кукла? Что вообще она хочет и может ли она, позволено ли ей хотеть?
Чем ближе метро приближалось к леднику, тем чаще было видно, как сквозь дыры в куполе падал уже не скудный свет дня, а величественно врастали толстые и тонкие, причудливо сплетенные из тончайших нитей, украшенные натеками опаловые колонны мертвого льда. В нем никогда не было жизни. Он ждал своего мгновения миллионы лет, притаившись россыпью хрустального снега, слишком вялого и блеклого, чтобы хотеть испить до дна теплые моря Великой Отмели, покуситься на царство Панталассы, единолично правящей планетой, и отхватить у беззаботной и ветреной царицы самое ценное ее приобретение. Даже сейчас встреча когда-то живой и всегда мертвой стихий порождала отторжение, странную борьбу кристаллов, где опаловый цвет распадался на мириады капель, желая раствориться в блеклом изумруде реки, затуманить прозрачность былой жизни, но промороженный труп крепко сжимал зубы, и полудрагоценные желтые камни бессильно рассыпались по поверхности погибших фарватеров.
Борис перегнулся через борт, подобрал один из таких осколков и кинул в воду, где тот расплылся безобразной пленкой, уцепился за выступ глиссера и растекся по металлу уродливой нашлепкой.
– А если мы не найдем выхода?
– спросил он Кирилла.
– Найдем, - успокоил тот.
– А если все-таки не найдем?
– Тогда вернемся назад.
– Это бессмысленно.
– А твои вопросы не бессмысленны?
Борис зачерпнул воду и вылил себе на колени.
– У меня плохое предчувствие. Ничего не получится.
– Тогда мы умрем, - сказал Кирилл.
– Для этого здесь много подходящих мест. И способов.
Что-то в словах Кирилла Борису очень не понравилось. Некий намек. Прозрачный, как лед. Снова захотелось снять маску, избавиться от проклятой трубки в горле, от множества глаз, толстыми червями ползающими по всему, что их окружало, забыть о зуде в укусах и... и придушить эту сучку... эту нечку... эту пиявку... Первой будет она, внезапно решил Борис. Это стратегически неверно, но он не может себя сдерживать. Уже сейчас нет никакой возможности пребывать с ЭТИМ рядом. Ты ее боишься, сказал себе Борис. Честно и откровенно. Я ее боюсь, признался себе Борис. Так же честно и откровенно. А вдруг, в этом все и дело? Я должен ее бояться. Кирилл устроил так, что я должен ее бояться. Она должна маячить передо мной, как гнилой кусок мяса перед акулой. И я должен на нее бросаться. Как акула. Тогда все просчитано. Пока мы быстро и неотвратимо звереем, он тихо обделывает
– Мы здесь не одни, - сказала Одри.
Впереди в фарватер выдавался небольшой причал, упрятанный среди наплывов льда и развалин разгрузочных кранов, похожих на трупы недоразвитых личинок, утонувших в фестонах рвотных масс. Антрацитовые и смагарадовые вкрапления в мертвенно белесую изумрудность, тонкие потеки металлического расплава цвета свернувшейся крови притягивали запахом тления обеспокоенные плети сенсоров, и регион обозрения осыпался черными лакунами слепоты, стягивал и так неуютный мир в концентрированную точку, в мельтешение непонятных теней, туманные вспышки среди прозрачных волокон. Инстинктивно хотелось протереть глаза, но пальцы натыкались на поверхность маски.
– Помехи, - сказала Одри.
– Где-то здесь передатчик. Мощный.
– Я вижу... то есть, ничего не вижу, - ответил Кирилл и отщелкнул стальную пластину. По дрожащим спицам визоров еще протекали слабые точки зарядов и угасали на жемчужинах ввода тусклыми звездочками.
– Тебе не стоит этого делать, - сказал Борис.
Не стоит, не стоит. Но теперь ясно было видно, что у причала стоял еще один глиссер - больше, чем их, и похожий очертаниями на наутилус, раздутый до чудовищных размеров. Пузыри уже выпускали теплый воздух, и струйки пара втягивались в подъемную трубу, обросшую титаническими сосульками. Фосфоресцирующие щупальца были обмотаны вокруг причальных стрел, а под глиссером темнел плотный венчик маршевых двигателей.
– Серьезная машина, - подтвердил Борис. Он тоже снял маску и разглядывал причал через бинокль.
– Откуда они ее только взяли?
– Могли привести с собой. Здесь такие не растут, - предположил Кирилл.
– Тогда они добирались сюда другим путем.
– А кто - они?
– спросила Одри.
– Те, кого нам придется убить.
В подъемной трубе было проплавлено отверстие. Взрывающийся лед сминал и корежил стенки, но подъемник устоял, отторгнул наросты холодных паразитов, и теперь в конце раскисшей дорожки из черного снега можно было разглядеть фиолетовый клочок неба. Еще более холодный воздух стекал вниз, прихватив с поверхности ошметки мелкого льда, который налипал на странных полосках из желеобразной массы, тянущейся среди потемневших световых каверн. Кое-где в них еще сохранились бактерии, но их хватало лишь на синеватые отблески в прозрачной пленке слизи.
– Дрянь, - сказал Борис и вытер перчатку.
– Что за дрянь. Везде одна дрянь. Слизь и лед.
– Они что-то притащили с собой, - сказала Одри.
– Достаточно крупное и... и живое.
– Умная, да?
– оскорбился Борис.
– Конулярия, - объяснил Кирилл.
– У них есть конулярия.
– А зачем им конулярия?
– спросила Одри.
– И как она здесь выживет?
– Вопросы, вопросы, вопросы, - пробормотал Борис. Конечно конулярия. Что еще здесь может быть? Гигантский полип сорвался со своего места и притопал сюда за собственным желанием (ведь у них могут быть желания?) превратить Гренландию в ихний, полипий рай. Мелкие лагуны и много всякой ползающей дряни. Запросто.
Кирилл поправил ремни, подпрыгнул пару раз и молча шагнул в подъемник. Под ногами хрустели кристаллики льда, хлюпал мокрый снег и сочилась вода, оставляя на ботинках светлые солевые разводы. С каждым шагом запах ослабевал, и визоры постепенно успокаивались - они уже не шарили по броне раздраженными щупальцами, а мирно повисли металлической бахромой, как им и надлежит висеть при снятой маске. Но запаковываться пока не хотелось. Ключики гремели позади, продолжая в полголоса какую-то перебранку, а у него еще ничего не было решено. Впрочем, он и не особо беспокоился. Каждый шаг все больше разгоняет тьму, проясняет на темном горизонте мрачные глыбы опасностей и ловушек, и здесь бесполезно что-то планировать. Все всё планируют, как будто Ойкумена принадлежит им, а не великим. Будущее - лишь отражение в многочисленных зеркалах, и настоящее идет по ним, разбивая на мириады осколков.