Филфак
Шрифт:
– Особое беспокойство у меня вызывает студент первого курса филологического факультета, – продолжает монотонно зачитывать рыжик, – Илья Соколов.
– Артур, это слишком серьёзный шаг! – пищу растерянно. Понимаю, что скажи я Царёву правду, в наших отношениях придётся ставить жирную точку. А что дальше?
В нашем небольшом городке, где все друг друга, так или иначе, знают, Артур считается лакомым кусочком.
«Красивый, не дурак, из хорошей семьи и с отличными перспективами, а главное – без ума от тебя. Что ещё надо,
«Нюра, глупышка, Артур просто испугался за тебя и пытался уберечь! Мало ли что! Это хорошо, что тот парень жив оказался. А если бы нет?»
– А у нас с тобой, значит, не серьёзно?! – взрывается Царёв, выдёргивая меня из пучины размышлений. Артур невесело хмыкает и отпускает мою руку, а затем обиженно откидывается на спинку кресла.
– Сегодня уже среда. – И снова в наш разговор врывается нудный голос председателя студкома. – А Соколов так и не явился на учёбу. Но это полбеды! Разбираться с его успеваемостью – не наша забота! А вот тот факт, что за ним числится комната в северном крыле, а он ею не пользуется, вызывает вопросы!
– Серьёзно! – сама тянусь к Артуру, в душе проклиная ненавистный совет и свою нерешительность. – У нас с тобой всё серьёзно!
– Это все слова, Анька! – ерепенится Царёв. – Сколько мы уже вместе? Второй год? А ты меня всё завтраками кормишь!
– Артур. – Упираюсь лбом в его плечо, не переживая, как выгляжу со стороны, и в срочном порядке придумываю себе оправдание.
Между тем в зале продолжается обсуждение некого Соколова, но обрывки чужих фраз благополучно пролетают мимо моих ушей.
– Получается, место в общаге занимает, а на учёбу не ходит?
– Во, наглые перваки пошли! Небось ещё и на бюджетное место поступил?
– А то! Он же из глухой деревни, по направлению к нам.
– Слушайте, а парня вообще спросили? Может, у него сердце к медицине лежит, а его в филологи засунули!
– Тишина! – Председатель стучит авторучкой по столу. – Давайте ближе к делу! Кто возьмётся образумить нерадивого первокурсника и уберечь его от неминуемого отчисления?
– Ну так пусть с ним филологи и разбираются.
– Согласен! Голосуем? Кто «за»?
– Чего молчишь, Анька? – глухо усмехается Артур, совершенно не вникая в дебаты по поводу Соколова. – Сомневаешься? Не любишь меня, да?
Ещё бы я знала ответ! Да и как я должна понять, что это и есть любовь, если сравнивать мне не с чем? Да, нам вместе весело и комфортно, за спиной притаились годы крепкой дружбы и даже почти два года далеко не дружеских отношений. Сказать, что я не люблю Царёва – соврать! Но та ли это любовь? Почему в животе не порхают «бабочки», а сердце не изнывает без него от тоски по ночам? Не совершу ли я ошибку, уступив напору Артура?
– Эй, там! Последний ряд! Вы «за» или «против»?
Командный
– В этом вопросе я поддерживаю большинство.
– Значит, единогласно! – громыхает главарь студкома и неожиданно спрашивает: – Анна Румянцева здесь?
– Это я. – Поднимаюсь с места, краем глаза замечая разочарованный вздох Царёва: он так и не дождался моего ответа.
– Берёшь на себя студента Соколова! – чеканит председатель.
– В каком смысле?
– В прямом! Найдёшь пропажу, профилактическую беседу проведёшь, а не исправится – у нас очередь из желающих занять его место. Всё ясно?
– Нет, – непонимающе мотаю головой, игнорируя волну смешков, резво пробежавшую по рядам. – Почему я?
– Ты с филфака, – смеется рыжий. – Этого достаточно. Вот тут его адрес, телефон. Держи. – Он протягивает мне картонную папку с личным делом Соколова. – Как найдёшь тунеядца – отчитаешься!
Продолжая пребывать в прострации, на автомате подхожу за папкой и, сжав её в руках, возвращаюсь к Артуру.
– Вечно ты влипаешь куда-то, Ань! – негодует Царёв и выхватывает дело Соколова. – Сдались тебе эти студкомы! Сейчас вместо того, чтобы побыть вдвоём, будем искать какого-то придурка деревенского!
– Я и сама справлюсь, – бурчу в ответ.
– Походу, уже справилась, – фыркает Артур и, потирая лоб, протягивает раскрытую папку с прикреплённой к краю листа фотографией парня. – Никого не узнаёшь? Это же тот болезный из леса.
Глава 4. Обнуление
Фил
Нет ничего бесконечного в этой жизни. Вот и моя темнота, чернильная, непроглядная, вязкая, постепенно начинает пропускать робкие, едва уловимые отблески света. Глаза, уставшие от монотонной черноты, нестерпимо жжёт, но желание проснуться гораздо сильнее.
Первое, что вижу, – это белесый потолок, покрытый паутинкой тонких трещин, старый, неровный и до безумия скучный. Ловлю себя на мысли, что белить потолок – прошлый век, и вновь проваливаюсь в темноту.
На сей раз она наполнена странными звуками и отвратительным запахом антисептика – такой даже мёртвого заставит проснуться. Благо, нудная, тупая боль, волнами расходящаяся по телу, не оставляет сомнений: я живой. Правда, вместо головы —чугунный котелок, вместо тела – кусок засохшего пластилина.
– Вот вы и проснулись! – Писклявый девичий голосок отбойным молотком проходится по моей многострадальной голове. Неужели обязательно так орать?
Приложив недюжинные усилия, напрягаю шею и поворачиваюсь на звук. Возле непонятной громоздкой аппаратуры замечаю миниатюрную девушку лет двадцати пяти в белом халате и такого же цвета шапочке, из-под которой выглядывают ярко-рыжие кудряшки.