Fide Sanctus 2
Шрифт:
– У меня есть много очерков о весне.
К нему метнулся взгляд, в котором наконец не было и тени сочувствия светскости. Уланова смотрела с любопытной жадностью – как будто хотела узнать больше или завидовала: потому что продукты её творчества не о весне.
Или потому, что их не «много».
– Я бы хотела что-то из этого прочесть, – с тихой искренностью проговорила она; ветер трепал мелкие волоски
О чёрт. Нет. Это предложение было кошмарным.
В первую очередь потому, что он умирал от желания дать ей что-то «прочесть».
– Но как быть с дисграфией? – пробормотала Жертва, высунув из каюты испуганный длинный нос; все штормы Корабля она переживала как можно дальше от палубы.
– Я… думаю, что позволю, – помедлив, проговорил Олег; бестолковое сердце ускорилось; в кончиках пальцев закололо. – Когда… придёт время. Только не жди от этих текстов грамотности. Так уж вышло, что они сделают филологу больно.
– Я справлюсь с засилием твоей орфографии, – подняв уголки губ, пообещала Вера.
– Дело не в орфографии, – отозвался он, с усилием отбросив стыд. – Я допускаю неклассические ошибки. У меня дисграфия. Это…
Быстро повернув голову, Вера посмотрела прямо на него: молча нежно и тактично.
Она дала понять, что слушает; что слышит.
– Я знаю, что такое дисграфия, – спокойно и ясно сказала девушка. – Смешение схожих по звучанию букв, пропуски мягкого знака, слитное написание предлогов и слов, зато раздельное – слов и их приставок…
– Да, – с облегчением перебил Петренко и, глядя на свои ногти, продолжил: – Это оно. Чтение я переборол как-то. Убеждаю с тех пор всех, что ни дислексия, ни дисграфия – не приговор. Логопеды говорили, что ничерта не буду понимать в том, что читаю. И что это навсегда. Я не хотел смиряться. Помню эти… груды книг с потрёпанными страницами… с надписями на полях… с грязными следами, что остаются, когда пальцем по бумаге ведёшь… Помню, как вычёркивал и подчёркивал буквы в зачитанных до дыр книгах… Упражнение такое.
Договорив, он изумлённо замолчал, опустил глаза и потряс головой.
Он впервые рассказал кому-то о дисграфии так много.
Волосы и шею ласкал холодный ветер, но зябко не было. Звуки района становились всё тише; всё глуше. Вокруг них наступала ночь.
Подняв взгляд, Олег с ёкающим холодом в груди осознал, что Вера по-прежнему смотрит прямо на него, и в глубине её глаз… мелькают те самые бирюзовые блики, которые для него почему-то означали, что она… здорова.
Здорова. Сильна. Подлинна. Бережлива и нежна с самой собой.
– Сидел и читал, как приколоченный к стулу, – сдавленно добавил он, не сводя глаз с бирюзовых бликов. – Лишь бы научиться читать и всё понимать. Как все.
Чёрт.
– Эту цель ты не достиг, – проговорила Вера. – Ты понимаешь куда больше всех.
В её голосе было столько мудрости и силы… и в то же время он был так хрупок, так беспомощен, что горло перехватило. Казалось, если он сейчас испишет тридцать листов, каждая буква будет навылет повержена им – её голосом.
Он звучал так, словно её душа передвигала из комнаты в комнату массивную мебель – и уже не могла дышать от пыли.
– Вера, – решился он, коснувшись её локтя. – Как ты себя чувствуешь?
Поглядев на его ладонь, Уланова прикрыла глаза и опустила голову – так, что подбородок коснулся груди.
Будто больше не выдерживала веса мыслей.
– У меня нет сил, – упавшим голосом признала она.
В её тоне было столько бесхитростного доверия, что каждый нерв задрожал.
– Сегодня Никита спросил, как я праздновала день рождения, помнишь?
Петренко медленно кивнул, сильнее сжав её локоть; в голове полыхала злобная тоска.
– Да, ты всё верно понял, – растерянно прошептал Агрессор, забрызганный всхлипами волн; над его головой орало штормовое небо. – Там не нужен вопросительный знак.
«Тебе тяжело с ним рядом». Точка.
– А у меня нет сил жить – не то что праздновать дни рождения, – с искренней горечью добавила Вера. – Я без сил ложусь спать и без сил встаю. Я уже ничего не хочу: ни весны, ни лета. Я кошмарно устала – и очень стыжусь этого. У меня прекрасная жизнь, которой позавидовали бы все, – но мне почему-то плохо.
С её ресниц сорвалась и покатилась по щеке мелкая слеза; морщинка между бровями стала глубже. Уланова будто готовилась грянуть громом, сверкнуть грозой и пролиться на лиловый апрель сатанинским ливнем.
Который отважилась показать именно ему.
Сказать это ей? Сказать?
Сказать – и стать её врагом? Вина внутри неё наверняка примет ту сторону.
– Тебе нечего стыдиться, – тихо проговорил Олег; голос звучал так изорванно, словно поперёк горла стояла тёрка. – На твоём месте силы потерял бы любой.
Вера вскинула голову и посмотрела в его лицо с суматошным, стыдливым страданием.
Будто жалела, что выпалила это, – но и молчать уже не могла.
– О чём ты? – прошептала она, уронив ещё одну слезу; её глаза горели жаждой ответа.
– Тут всё просто, – сглотнув, произнёс Олег. – Вот ты от чего… заряжаешься?
– От… рисования, – растерянно отозвалась Вера, переплетя пальцы в бледный замок. – От… чтения. От музыки. От переводов… В смысле, от заработка с них… От сна в одеяльном… коконе. От прогулок. Уединения.