Fide Sanctus 2

Леонова Анна

– Потерпи, – выдавил Свят, усмирив крики ревности. – Это временно. Они привыкнут.

– Обещаешь, что не случится землетрясения? – хрипло прошептала Вера.

– Обещаю, – поспешно произнёс он. – Но даже если будет землетрясение, Вера… Нам с тобой удастся сохранить целостность нашей тектонической плиты.

Девушка хихикнула и отстранилась, поглаживая его шею прохладными пальцами.

– Смотри, как ты силён в географии, – любовно произнесла она. – Или в геологии?

– Я предпочту быть силён в уланографии и уланологии.

Её глаза засмеялись, переливаясь

всеми оттенками стального и небесного. Подхватив с подоконника стихи Рождественского, Вера ласково погладила книгу по корешку.

– Я сейчас открою её наугад, – тихо сообщила она. – И посмотрю, сильно ли сегодня резонируют его строчки и мои мысли. Люблю так делать.

Послав в его сторону ласковый озорной взгляд, Уланова шумно распахнула книгу, и спустя миг в её глазах мелькнул изумлённый восторг.

– Сильно резонируют? – проговорил Елисеенко, не скрывая нежную дрожь в голосе.

Сомкнув пальцы на его запястье, Вера медленно кивнула, закусив нижнюю губу.

* * *

Оглядываться не стоит.

Оправдываться не надо.

Я только всё чаще спрашиваю

с улыбкою и тоской:

– За что мне такая мука?

За что мне такая награда?

Ежеминутная сутолока.

Ежесекундный покой10.

ГЛАВА 23.

Если индивид способен на плодотворную любовь,

он любит также и себя;

если он способен любить только других,

он не способен любить вообще 11

– Люди – мазохисты, – задумчиво протянула Площадь, сбивая с плеч капли дождя. – Они всегда выберут не того, кто любит их, а того, кто любит себя.

– Это, по-твоему, мазохизм? – проговорил Город, едва заметно усмехнувшись; сегодня он пребывал в абсолютном благодушии. – Я так не думаю. Не обижайся.

Вздохнув, Площадь дала сигнал к вечернему звону колоколов костёла и прижалась к любимому плечу. Нежно коснувшись её щеки, Хранитель улыбнулся и продолжил:

– Совсем не мазохизм заставляет людей тянуться к тем, кто любит себя. Не мазохизм, а любопытство.

– Любопытство?! – недоверчиво воскликнула Площадь. – Послушай…

– Посуди сама, – спокойно перебил Город, погладив её пальцы. – Подумай, насколько интригующим и непонятным кажется умеющий любить себя человек людям, которые этого не умеют. А непонятное всегда так притягательно.

–

Притягательнее, пожалуй, только то, что вызывает зависть, – заключила Брусчатая Мостовая. – Два в одном.

– Ну, знаете! – звонко фыркнула Река; по её поверхности побежали волны. – Пламя для мотылька тоже притягательно, но оно его и губит!

– Пламя человека, который любит себя, никого не губит, – твёрдо, но вежливо возразил Город. – Оно горит не чтобы жечь, а чтобы светить. Не пламя виновно в том, что оно может опалить, а тот, кто грубо пытается целиком его присвоить.

Собеседники затихли, глядя на Хранителя; договорив, он опустил бледные веки.

В зеркале за его спиной разливалась тёмно-васильковая ночь; по стеклу бежала мелкая рябь мартовского ветра.

– Мы так осуждаем тех, кто любит себя, словно в этой любви есть что-то постыдное, – помолчав, продолжил Хранитель. – Словно непременно нужно выбирать: любить себя или других. Словно если человек любит себя, он заявляет, что больше никого любить не будет. Но на самом деле всё строго наоборот. Любить других умеет лишь тот, чья главная любовь – он сам.

Площадь затаила дыхание, разглядывая висок Хранителя; под тонкой светлой кожей билась голубая венка.

– Не всех этому учат, – тихо проговорил Вокзал, бережно протирая круглые часы. – Иногда родители учат совсем другому.

– По закону жизни человек рано или поздно отделяется от них, – мягко ответил Хранитель. – И с этого момента уже только он сам отвечает за то, чему учится.

Над Кабинетом повисла задумчивая тишина.

– Пожалуй, ты не до конца прав, – негромко произнёс Университет.

– Я весь внимание, – с готовностью отозвался Город; его пытливые глаза сверкнули.

– Дело не совсем в любопытстве, – пояснил Университет, пытаясь обогреть плющ. – Нас тянет к тем, кто умеет любить себя, потому что мы надеемся, что это заразно.

Внимательно глядя на друга, Хранитель поглаживал страницы Хроник и молчал; уголки его губ медленно складывались в светлую улыбку.

* * *

20 марта, суббота

– Вова не может бесконечно вас спонсировать, мальчики! – с нажимом заявила мать; её подведённые глаза сверкнули. – Мне грустно видеть, как выборочно вы мыслите! Едва ли замечаете, как много он делает для вас, зато сразу замечаете, когда он – вполне по праву! – отказывается сделать что-то одно! Мне грустно и стыдно!

Поджав губы так, будто хотела заплакать, Людмила взмахнула вафельным полотенцем и рассеянно уставилась в окно.

«Грустно, стыдно».

Мать начала разговаривать, как больная, когда стала ходить к своей мозгоправше.

Если бы не чёртов Вовочка, не было бы и этого.

– Да ладно, пойдём, Арчи, – негромко проговорил брат за его спиной. – Зачем ты…

– Долдон! – прошипел Артур; злость росла и закипала. – Заткнись!

Чёртов тряпка. Вылитый батя.