Фиалковый венец
Шрифт:
— По-моему, нам вообще не следует упоминать о Кефале, — озабоченно перебил его Алексид. — У него могут быть неприятности, если люди… люди с предрассудками, я хочу сказать, если они узнают, что он хранит эту статую. — Это уж его дело. Зачем он хранит статую предателя?
— Но ведь это же произведение искусства, Лукиан! Одно из его лучших творений!
— Какая разница? Он все равно должен был разбить ее.
— Ну, не будем из-за этого ссориться, — с принужденным смехом сказал Алексид. — Но, может быть, ты скажешь своему отцу? То есть скажешь, что я случайно увидел Магнета, —
— Я придумал кое-что получше. Мой дядя — тот, который одолжил нам лошадей, — член Совета Пятисот [23] . Я расскажу ему. Ведь о делах государственной важности положено докладывать Совету Пятисот, — торжественно заключил Лукиан.
— Да, конечно.
И они пошли дальше, чувствуя, что приняли правильное решение и вообще вели себя с благоразумной рассудительностью взрослых мужчин. Но, пресекая рыночную площадь, они увидели Гиппия, и Алексид, сам того не замечая, вновь был втянут в опасный водоворот, который, казалось, бурлил вокруг молодого щеголя.
23
Совет Пятисот — высший государственный орган в Афинах
— За ним надо бы следить, — таинственно прошептал Лукиан. — Если Магнет что-то задумал, то Гиппий — его сообщник.
— Знаешь что? А если мы сами будем за ним следить?
— Как это?
— Поглядим, куда он ходит, с кем особенно дружит. А если заметим что-нибудь подозрительное, то расскажем твоему дяде.
— Это ты неплохо придумал… Но только тебе придется быть осторожным — он ведь знает тебя в лицо.
— М-м… да. Но сейчас-то мне можно посмотреть, с кем он разговаривает, — в толпе он меня не заметит.
Гиппий стоял в небольшой кучке оживленно беседующих людей. Среди них было несколько таких же щеголей, как он, и два-три человека постарше, а вокруг толпились юноши, к которым теперь незаметно присоединились и два друга. Они ничуть не удивились, обнаружив, что спор идет о политике. Однако они услышали вещи не совсем привычные — разговор шел не о последних решениях Народного собрания и не о поступках того или иного архонта или стратега [24] . Обсуждались теоретические вопросы.
24
архонты — девять высших должностных лиц в Афинах; стратеги — десять выборных военачальников, совместно командовавших афинской армией
Гиппий с обычной самоуверенностью утверждал:
— Самая идея демократии никуда не годится. Она строилась на неверной основе.
— Каким же это образом, мой уважаемый юный друг?
От Алексида и Лукиана говорившего заслоняла колонна, но, судя по голосу, это был
— О, это нетрудно объяснить, — небрежно бросил в ответ Гиппий.
— Тем лучше, а то я не слишком-то понятлив.
Среди слушателей пробежал смешок. Гиппий торопливо начал свое пояснение, опасаясь упустить благоприятный момент:
— Ну, мы часто сравниваем управление государством с вождением корабля и говорим о «государственном корабле»…
— Прекрасное сравнение!
— Но мы были бы последними дураками, если бы плавали по морю, руководствуясь «демократическими принципами»! — Произнося последние слова, Гиппий презрительно усмехнулся. — Если бы мы без конца обсуждали, когда поднимать парус, а когда бросать якорь, и решали бы голосованием, кому быть кормчим, то нами в конце концов пообедали бы рыбы.
Слушатели опять засмеялись, на этот раз одобрительно.
— Ну, а кто же должен быть кормчим, любезный Гиппий? Судя по тому, что ты говорил раньше, ты, вероятно, поставил бы у руля человека, везущего самый дорогой груз?
— Ну-у-у… — Гиппий заколебался, подозревая ловушку. — Во всяком случае, он больше других будет заботиться о целости корабля.
— Но сделается ли он благодаря этому самым искусным кормчим? — спросил из-за колонны мягкий голос. — Ты когда-нибудь попадал на море в бурю, Гиппий?
— Разумеется! И не один раз.
— И я полагаю, ты в таких случаях требовал, чтобы к рулю вместо бедняка морехода поставили самого богатого из пассажиров, и тогда преставал опасаться за свою жизнь?
Слушатели разразились таким громким хохотом, что он заглушил ответ Гиппия. Алексид увидел, как молодой щеголь, совсем сбитый с толку тем, что его собственный довод обратился против него, побагровел и начал бормотать что-то невнятное. — Кто с ним говорил? — шепнул Алексид Лукиану. — Я хочу посмотреть.
Друзья потихоньку обошли колонну и увидели человека, чьи короткие, почти смиренные вопросы поставили Гиппия в такое глупое положение.
— А! — с неодобрением сказал Лукиан. — Оказывается, это Сократ.
Алексид и раньше видел его — Сократа знал весь город. Он неуклюже, как пеликан, расхаживал по улицам босиком даже в зимние холода — смешной курносый старик с круглым брюшком, которое не могли скрыть складки хламиды. Но Алексид впервые видел его так близко, что мог разглядеть насмешливые искорки, светившиеся в немного выпученных умных глазах, и добродушные морщинки в уголках рта. И никогда прежде он не слышал этого голоса, про который говорили, что он околдовывает.
Гиппий рассвирепел. Он не выносил, когда над ним смеялись.
— Мне, конечно, не надо было спорить с тобой, Сократ, — сказал он язвительно. — Кто же не знает, что ты самый мудрый человек в Афинах… или нет — во всем мире!
— Что ты! — с кроткой улыбкой упрекнул его Сократ. — Какой же я мудрец? Хотя, быть может, в иных отношениях я и умнее… — тут он на мгновение умолк и тактично закончил:
— …чем некоторые из известных мне людей.
— Ах, вот как! Так, значит, есть предел и твоей удивительнейшей скромности?