Фиалковый венец

Триз Джефри

— И пошел к тебе.

Она остановилась как вкопанная и повернулась к нему. Щеки ее пылали, в серых глазах сверкал гнев.

— Спасибо за откровенность! Я знаю, что афинских девушек и за людей не считают, но над собой я не позволю издеваться. Значит, ты пришел, чтобы позлить его, а я только так… вот так хватают игрушку, чтобы подразнить ребенка…

— О боги! — воскликнул Алексид с отчаянием. — Я совсем не потому. Никто не хочет ничего понимать!

— Ну, так постараемся понять друг друга. Если мы станем друзьями, то потому, что хотим

этого, а не потому, что нам надо кому-то досадить.

— Конечно…

— И ты не станешь задирать нос только потому, что я девушка и чужестранка, а мать содержит харчевню?

— Нет, — твердо сказал Алексид. — Но и ты должна дать обещание.

— Какое?

— Не ругать Афины. Раз ты живешь в городе, нечестно говорить о нем плохо.

Коринна, помедлив, кивнула. Румянец гнева сбежал с ее щек, и, когда она снова посмотрела на Алексида, в ее взгляде было уважение.

— Обещаю. Человек должен стоять за свой родной город. Если бы ты за него не заступился, я стала бы думать о тебе хуже. Я не буду ругать Афины, но, — тут она беззвучно засмеялась, — можно мне высказывать справедливые замечания? Ведь в Афинах превыше всего ценят свободу речи!

— Ты уже начинаешь кое-что понимать! — весело улыбнулся Алексид. — Поживи тут годик-другой, и ты станешь настоящей афинянкой.

Но, говоря это, он знал, что его предсказание никогда не сбудется.

Хотя Коринна и родилась в Афинах, она чужестранка и навсегда ею останется. Метеку почти невозможно добиться афинского гражданства, а ведь она же еще и женщина! Закон запрещает ей даже брак с афинским гражданином.

Они пошли дальше. Прохожие оглядывались на них. На следующем перекрестке, где было гораздо многолюднее и уже слышался шум рынка, Коринна сказала:

— Тут нам лучше проститься. Я знаю, тебе неловко идти со мной…

— Ну, что ты…

— Будем честны — или нашему знакомству конец. Таковы здешние обычаи.

Я не хочу, чтобы из-за меня твой отец рассердился на тебя. И я не хочу, чтобы ты ссорился из-за меня с Лукианом. Обещай, что ты с ним помиришься и не будешь обижаться на него по пустякам.

— Ладно. Но я хочу дружить и с тобой!

— Тогда приходи завтра в пещеру. Сможешь? Я буду учить тебя играть на флейте.

— Обязательно приду.

На углу они расстались, и Алексид долго смотрел вслед Коринне. Пусть она чужестранка, пусть ее презирают, но она шла через толпу гордой походкой, словно богиня Артемида.

Странная встреча с Магнетом послужила для Алексида предлогом, чтобы заговорить с Лукианом в гимнасии. В этот день была очередь Лукиана украшать цветами статую Гермеса, бога — покровителя атлетических состязаний, которая стояла на портике.

— Помочь тебе? — предложил Алексид.

Лукиан оглянулся.

— А!.. — сказал он удивленно. — Если хочешь. Я думаю расположить эти гиацинты здесь, а лавры — поверх всего.

— Понимаю… Лукиан, мне надо тебе кое-что рассказать.

— О чем? — подозрительно спросил Лукиан.

— Не о нас с тобой. Это по-настоящему

важно. Мне надо с кем-нибудь посоветоваться, а доверяю я только тебе.

— Ну, так рассказывай. — Лукиан был явно польщен.

Тогда Алексид рассказал ему о незнакомце у городских ворот и о том, как, попав в мастерскую Кефала, он случайно узнал, кто это такой. Конечно, ему пришлось упомянуть Коринну — он не собирался лгать Лукиану, — но он рассказал всю правду: что до этого дня он с ней не виделся, но теперь назло Лукиану пошел ее искать. Тот внимательно его выслушал и сказал:

— Извини меня. Я должен был сразу тебе поверить.

— Забудем об этом! Ведь все сложилось к лучшему: если бы мы не поссорились, я не узнал бы, что это был Магнет.

Тут к ним, неслышно ступая босыми ногами, подошел наставник, обучавший их борьбе.

— Довольно возиться с цветами, Лукиан. А ты, Алексид, почему ты не мечешь копье?

— Сейчас идем! — воскликнули они хором.

Но, прежде чем они разошлись, Алексид — на поле, а его друг — в палестру, Лукиан сказал:

— Дождись меня, и мы решим, как быть дальше.

— Хорошо! — И Алексид сбежал из тени портика на яркое солнце. Давно уже у него не было так легко на душе.

— Конечно, это, может быть, напрасная тревога, — сказал Лукиан, когда они медленно шли домой из гимнасии. — А ты уверен, что не ошибся?

— Уверен. У него такое запоминающееся лицо… И, кроме того, если бы я сначала узнал историю Магнета, то, конечно, на скачках мне могло бы почудиться, будто я его вижу. Но ведь случилось как раз наоборот. И то, что я расслышал из их разговора, кажется очень подозрительным, хотя сразу я этого и не понял.

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво хмурясь, согласился Лукиан. — Гиппий сказал — «чрезвычайно опасно», имея в виду, что Магнету опасно находится в Афинах.

— И я так думаю.

— А Магнет сказал, что в подобных случаях приходится пренебрегать опасностью, да к тому же она не так и велика, раз сумерки быстро сгущаются…

— …и его не узнают! Ведь на нем была пастушеская шляпа, но он говорил не как пастух. И он шептался не с кем-нибудь, а с моим дорогим другом Гиппием!

— Мне это не нравится, — сказал Лукиан. — Я слышал про Магнета, когда был совсем малышом. Ни с того ни с сего человека не изгоняют.

— Как это должно быть ужасно — расстаться с друзьями, со всем, что ты любишь… Просто не могу себе представить, что я чувствовал бы, если бы меня изгоняли.

— А я не могу себе представить, чтобы ты совершил преступление, за которое карают изгнанием. Те, кто покушается на свободу Афин, заслуживают самого сурового наказания. И, уж во всяком случае, они недостойны того, чтобы жить здесь. А теперь, — деловито закончил Лукиан, — давай подумаем, что делать дальше.

— Давай.

— Отцу ты рассказать не можешь, так как пришлось бы слишком много объяснять, почему ты оказался в мастерской Кефала, когда тебе следовало быть у Милона…