Фейрум
Шрифт:
– В общих чертах. Сказал, что вы помогли ему выбраться и что потерял при этом руку.
Лагард отвернулся, зазвенел посудой. Отмахнулся от любопытного Акто. В отличие от Липы, он обращал на него не больше внимания, чем на назойливую муху.
– Не знаю, откуда ты и к какой еде привыкла, – он поставил перед ней тарелку с вафлями и стакан уже привычного «киселя», – но если затошнит, ты знаешь, где туалет.
– Вы же врач.
– Ты же не позволишь мне ничего сделать. Вчера вон как глаза вытаращила при виде шприца, – он усмехнулся, садясь
Липа сглотнула вязкую слюну.
– Неужели никто не знает, как с ним справиться? С фейритом?
– Как в средние века не умели справляться с чумой. Просто метили дома, где находили заражённых. Миры, которых касается фейрит, – как те дома. Они обречены.
Кусок вафли упал обратно на тарелку.
– Но ведь так…
– Что? – Он сощурился. – Хочешь сказать, не бывает? Нечестно? В сказках – да, а в реальности случается именно то, чего боишься. Я живу в угасающем мире, сколько себя помню. Просто первые годы «Хай Джен» сдерживал фейрит в лаборатории, а после взрыва он проник в город и положил начало фейруму – новому героину, уж прости за сравнение.
– Это из-за вас? Игнас так говорил о взрыве… – Липа вдруг поняла: два и два сложились в уме. – Он считает себя виновным. Думает, что выпустил фейрит.
Лагард поморщился.
– Никто не может утверждать. Лично я уверен, что наш мир – не первый. Ему известно больше меня. Он показывал тебе схему?
Липа покачала головой. Акулья улыбка Лагарда стала скептической.
– Он пытается составить схему миров. Рисует свои «зёрна» одно за другим, надеясь дойти до конца. До первоисточника, с которого всё началось. Но лично я считаю теорию глупой. Первого мира может не существовать. Как не станет этого… кто знает, через сколько. Десяток лет? При лучшем раскладе.
– Значит, процесс не замедлить?
– Способы есть. Я много экспериментировал. Фейрит, прежде всего, материя, состоящая из молекул, пусть и иного происхождения. Вступая в химические реакции, он либо ускоряет процесс деления, либо замедляет его. Проблема в другом. Проникнув в следующий по счёту мир, заразив почву и воду, он не отступит. Если сдержать его искусственно в одном месте, он прорвётся поблизости – рано или поздно.
Липа не моргая смотрела в пустую тарелку. Вафли ворочались в желудке неприятным комом. Она сглотнула, отгоняя тошноту.
– Так что мне делать? Я не могу вернуться домой без Игнаса и не могу вернуться с ним, потому что это безнадёжно. Наш остров умрёт первым, а за ним – всё остальное.
– Не сразу. Как видишь, мы ещё держимся, – он пожал плечами, убирая посуду со стола. – Может, ты даже успеешь прожить жизнь и состариться к тому времени.
– Но кто-то не успеет.
– Кто-то всегда не успевает. Это закон.
В его голосе не было жестокости – только признание факта. Отстранённая профессиональность.
Липа вдруг вспомнила, что говорил ей Игнас. Насчёт матери.
– Можно кое-что спросить?
– Слишком много вопросов, ch'erie.
– Это
– Это «зависит от вопроса». Раз я играю сегодня роль няньки, почему бы не развлечься?
Она намеренно пропустила последние слова мимо ушей.
– Дело в том, что… моя мама больна. Редким генетическим заболеванием нервной системы.
– Так, – в светлых, почти бесцветных глазах зажёгся огонь интереса, – а конкретнее?
– Синдром Хантингтона.
– И как давно?
– Три года. В последнее время приступы участились, и её забрали под постоянное наблюдение. Она перестала узнавать родных… забывает саму себя, и я не знаю, что делать.
– Скверно. Ничем не могу помочь отсюда. Не видя заключения, анализов, томограммы элементарно. Твоих слов мало, ch'erie.
– Вы бесполезны.
– Что, прости? – Он сделал вид, что ослышался.
– От вас никакого толку. Хотели быть честными – получайте честный ответ. Не знаю, какая дружба связывает вас с Игнасом, но мне вы тоже не нравитесь. И я не понимаю, что здесь делаю. Моей мамы скоро не станет. Моего мира скоро не станет, – она чеканила слова, пропуская мимо их смысл, – а я жую дурацкие вафли с каким-то ужасным сиропом.
– Он кленовый.
– Да неважно! – Липа понимала, что звучит как капризный ребёнок, но ничего не могла поделать. – Какое это имеет значение, если всему придёт конец?
– Рад, что ты поняла. Для твоей матери есть только один шанс, и – чисто для заметки – я не хотел этого говорить.
– Какой? – Она невольно подалась вперёд.
– Фейрум. Всё просто. Не знаю, говорил ли тебе Найнс, но он меняет саму структуру ДНК, перестраивая под собственные нужды. Кто-то приспосабливается, приобретая свойства, другие умирают в агонии. Шанс выжить примерно один к пяти. Не так уж мало, если подумать… Чуть выше, чем в «русской рулетке».
Липа вскочила со стула.
– Не смейте, слышите! Не говорите так больше. Это исключено. Это… – Она не могла подобрать верного слова. Неправильно. Опасно. Немыслимо. Травить маму этой дрянью – к такому не могло привести даже отчаяние.
– Выбор за тобой, – легко согласился он. – Не рад был поболтать, а сейчас мне нужно вернуться к работе. Найнс запретил тебя выпускать. Найдёшь чем заняться?
Она промолчала.
– Ну вот и отлично.
– Подождите! – она окликнула его. – Вы знаете, что стало с Черри?
Вопрос вырвался сам собой и означал одно: она не доверяла Игнасу безраздельно. Он многое не договаривал, и Липа хотела понять, что именно.
– Найнс не сказал?
– Нет, – она тряхнула головой. – Какие-то общие фразы и больше ничего.
– Подожди тут.
Он скрылся за дверью. Липа осталась в кухне – смотреть на белую стену напротив.
Лагарда не было долго. Она успела решить, что он забыл про неё и занялся делами, как обещал. Хотела пойти на разведку, но передумала: не стоило искать поводов для конфликта. Тем более что вернулся Андре в скверном настроении.