Шрифт:
«Время всё лечит, всё забирает, оставляя в конце лишь темноту. Иногда в этой темноте мы встречаем других, а иногда теряем их там опять».
– Стивен Кинг
«Время – это, так сказать, худшее место из всех, где только можно заблудиться».
– Дуглас Адамс
«Всему своё время, и время всякой вещи под небом:
время рождаться, и время умирать;
время
время убивать, и время врачевать;
время разрушать, и время строить…»
– Ветхий Завет: Книга Екклесиаста 3:1-3
ЭПИЗОД I. ИСТОРИЯ С ОСТРОВОМ
Peter Gundry – She Cometh
– Закрой глаза. – Вит улыбался.
Солнце светило ему в спину, рождая золотистый ореол. Ветер путался в волосах и уносился прочь – плясать на водной глади, рябью выводить загадочные письмена.
– И пропустить всю красоту? Издеваешься?
Липа сидела на корме, чуть свесившись влево, касаясь ладонью воды. Отчего-то это казалось важным. Всё равно что сказать озеру «здравствуй» после долгой разлуки, напомнить о себе и попросить прощения.
– Таковы правила, Малёк. Остров любит гостей, если гости…
– …уважают его волю, – отозвалась она эхом. Слова, знакомые с детства, но теперь, вернувшись после стольких лет, Липа понимала их значение.
В детстве это была игра. Как прятки. Нужно было зажмуриться и сосчитать до ста, пока дедушка вращал вёсла и рассказывал новости под мерный плеск воды. Каждое лето – новое приключение, в котором Остров – сказочная страна, а озеро…
Озеро – это мост, и оно же ворота. И бдительный страж, требующий платы. Всего-то и нужно, что обменять минуты зрения на месяцы, полные волшебства. Щедрая сделка. И справедливая: нельзя брать что-то, не отдавая взамен. Главное правило, которое дедушка вбил ей в голову.
– Ещё минутку, и всё.
Липа честно поклялась. Сплела пальцы, как делали они с Витом, скрепляя договор: указательный лёг на безымянный поверх среднего. Жест, означавший верность.
Она относилась к Виту, как к брату – старшему, местами далёкому и непонятному, но всё же любимому. Для дяди он был слишком молод и, прямо говоря, легкомысленен. Даже Липа в свои семнадцать рассуждала более здраво, чем он в двадцать девять.
– Я слежу за тобой.
– Сама суровость. – Зачерпнув пригоршню воды, она брызнула ему на колени.
– Эй! Кто-то дошутится сейчас – за борт выброшу!
Вит непроизвольно дёрнулся и скинул сандалий. Липа с хохотом бросилась ловить обувку.
– Вёсла не потеряй!
– Да уж как-нибудь. Разошлась тут… а минута кончается.
Липа очнулась. Запрокинула голову. Улыбка померкла на губах. Озера было мало: ей хотелось вобрать мир полностью – запомнить таким, каким он был вдали от бетонных стен и городской суеты. Ярким, полным, настоящим.
Сизое небо светлело ближе к горизонту, окрашиваясь в персиковые оттенки. Облака цеплялись за вершины Двуглавого Пика. Силуэты гор вырастали
Липа зажмурилась.
Почувствовала, как солнце касается кожи. Как Вит налегает на вёсла. Старое судёнышко, принадлежавшее деду, медленно удалялось от берега. У деревенского пирса оставались рыбацкие лодки и катера – современные, но «без души». Слишком быстрые, слишком шумные. Вит морщился всякий раз, заслышав гул мотора. Именно в такие моменты он становился похожим на деда Анатоля: не столько чертами лица, сколько прищуром и едва заметным наклоном головы… Они с мамой были сводными. Дети разных матерей, почти не росшие вместе. Бабушка Фия умерла в тридцать пять.
Мама уже пережила её на семь лет.
Первые симптомы появились два года назад, вскоре после того, как Липе исполнилось пятнадцать. Беспокойство, замедленность реакций, а затем – паника, когда обе поняли, что болезнь неизбежна.
К шестнадцати Липа знала всё о хорее Хантингтона: генетическое заболевание нервной системы, белковая мутация, передавшаяся от матери к дочери. В детстве она не понимала многого. Знала, что бабушка умерла молодой. От чего? Слишком сложно, чтобы объяснить ребёнку.
И ещё сложнее – смириться.
Этой весной мама перестала её узнавать. Тогда, в конце апреля, пришёл страх. Настоящий. Будто два года до этого Липа только готовилась.
Она понимала, что не справится одна. Ей нужен был Вит, чтобы приглядывать за мамой, пока Липа в школе. Чтобы не дать случиться страшному. Непоправимому. С каждым днём она контролировала себя всё хуже. Провалы в памяти, рваные движения, отсутствующий взгляд…
Липа поёжилась.
Сидеть с закрытыми глазами стало неуютно. Она хотела отвлечься, слушая плеск волн и песни лягушек в камышовой заводи, но снова возвращалась мыслями в позавчера.
Маму забрали утром.
Вит позвонил врачу – заведующему отделением в клинике, куда Липа водила её на приём. Надежда оставалась, но иного рода: прогнозы обещали больным пять, а то и десять лет при должном уходе. Мутация оставалась неизлечима, а таблетки, сменявшие друг друга, притупляли симптомы. Это всё, для чего они годились – смягчить депрессию, чтобы больные не думали о суициде.
Вместо этого думала Липа. Каждое утро, каждый вечер. Она спала с ней рядом, прислушиваясь к каждому вздоху и непроизвольному стону. Не могла иначе. Потому что они были только вдвоём – мама и Липка. Всегда. А теперь она не знала, чего ожидать.
И сколько ещё.
Прошлую ночь – впервые за последний месяц – она провела в тишине, глупо пялясь в потолок. Даже под утро, когда сумела задремать, вскочила спустя полчаса. Но проверять было некого: соседняя кровать застелена, Вит спал на диване за стенкой.
Не сумев больше заснуть, она стояла на пороге и слушала его размеренное дыхание. Это было так правильно, так успокаивающе и в то же время странно. Липа не могла расслабиться и приучить себя думать о хорошем. Им пришлось уехать из Бранова: Вит не мог оставить дом надолго.