Феромон
Шрифт:
Я проваливаюсь прямо в эти глаза, так сильно и так быстро, что понимаю: мне не стоит выдерживать его взгляд.
Глаза слезятся, когда я заставляю себя отвести взгляд. Я смотрю на Аврил, твердо стоящую в центре палатки со скальпелем, зажатым в дрожащем кулаке. У нее же, напротив, нет проблем с тем, чтобы встречать демонический взгляд пришельца; голая кожа ее рук и лицо запачканы липкой краснотой моей крови.
Раздается шипящий звук, этот мягкий, свистящий шепот, напоминающий ветер в деревьях. Мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что это говорит
Я делаю медленные, неглубокие вдохи, убеждаясь, что прекрасный инопланетянин больше не смотрит на меня, прежде чем снова начать его изучать. У него две черно-белые антенны, похожие на рога, и убийственно хмурое выражение на идеальных губах. Когда он приоткрывает их, чтобы злобно посмотреть на Тревора, я вижу по три клыка с каждой стороны от его белых зубов, как у вампира, только с тройной силой укуса.
Он остается у входа, сжимая губы и закрывая глаза с разочарованным вздохом. Его массивные антенны подаются вперед, каждая длиной с мое предплечье. Нет, длиннее моего предплечья.
«Он… нюхает нас?» — гадаю я, царапая пальцами горячую кожу бедер.
Он не покрытый гнойниками слизень, это уж точно. Если меня должны съесть, уж лучше пусть съест он. Только… если он снова попытается встретиться со мной глазами, я не посмотрю на него. Не буду. У меня могут быть инстинкты перекормленной домашней кошки, но даже я чувствую, что что-то непоправимое и роковое разорвет меня изнутри, если я буду смотреть на этого мужчину слишком долго.
Он распахивает накидку на плечах, и я чувствую, как на меня накатывает странное головокружение.
Тут я понимаю, что на нем не накидка — это крылья у него за спиной, — а я уронила пакет с раствором на землю, и капельница больше не работает.
Мой разум уносится в странные дали в том пространстве между реальностью и сном. Я как-то встречалась с энтомологом, который разводил мотыльков. В частности, он разводил медведиц-кайя, таких милых пушистых бело-красных мотыльков с черными пятнами. Вот кого мне напоминает этот пришелец — мотылька.
Голова идет кругом, я моргаю, выпадая из реальности на несколько секунд, и обнаруживаю, что лежу на спине, пока Коннор пытается поднять пакет с раствором посреди всего этого хаоса. Когда я прихожу в себя, Аврил кричит, пока Тревор тащит ее по гравию пола палатки.
Кажется, я должна встать и предложить себя вместо нее. Я у нее в долгу за спасение моей жизни. Или… может, какая-то странная часть меня хочет пойти с человеком-мотыльком?
Если поддашься ему, это конец. Он будет владеть твоей задницей, Ив.
Пришелец с красивым (хоть и пугающим) ртом хмурится, осторожно стягивая одну красную перчатку, палец за пальцем, обнажая длинные пальцы, два из которых оканчиваются острыми красными когтями. Он задумчиво постукивает ими друг о друга, взгляд ненадолго смещается ко мне. Я снова отворачиваюсь, дрожа от отвращения к тому, как легко он меня притягивает. Я оглядываюсь назад только тогда, когда он снова фокусируется на Аврил.
Эти демонические глаза опасно сужаются, когда Тревор ставит медика
У Мотылька этот властный вид, этот бесцеремонный империализм, который соответствует его наряду. Он сшит из жуткого, украшенного драгоценными камнями черного материала, словно ткань сорвали с ночного неба и скроили в облегающий военный китель и брюки. На поясе висит оружие, которое я не могу опознать, и которое я бы предпочла никогда не опознавать. Он излучает самоуверенность и привилегированность, но я не могу заставить себя отвести взгляд, пот стекает по вискам. У меня физическая реакция то ли на потерю крови, то ли на пришельца, и я ненавижу, что не могу решить, на что именно.
Он протягивает руку и кладет ладонь на щеку Аврил, нежно, благоговейно, словно она ему действительно небезразлична. Ревность пронзает внутренности, и я стискиваю зубы, чтобы подавить этот тревожный порыв.
Мотылек держит руку так минуту, а затем проводит пальцами по линии челюсти Аврил. Она полностью замирает, поджав губы, глаза широко раскрыты, а все тело вибрирует то ли от ярости, то ли от страха, то ли от смеси того и другого.
Когда он отнимает руку и смотрит на нее, я вижу, что она поцелована кровью, ярко-красной, под стать меховому воротнику его накидки. В смысле… его крыльев. Этот мех может даже быть частью его самого.
Его темные глаза остаются прикованными к красноте, когда он подносит один палец к губам; длинный язык разворачивается изо рта и обвивается вокруг кончика. Он слизывает кровь с непристойностью, которую я не в силах описать, а затем медленно втягивает язык обратно в рот — пробуя меня на вкус.
Мотылек издает звук, который может быть неохотным бормотанием подтверждения, а затем осторожно надевает красную перчатку обратно. Затем он поднимает глаза, чтобы изучить меня в последний раз, и я зажмуриваюсь, пока не чувствую, как его внимание переключается. Жар его взгляда уходит в сторону, и я приоткрываю веки, не смея пропустить ни секунды этого кошмара.
Странное тоскливое сожаление охватывает меня, когда Мотылек отворачивается и выходит через дверной проем на молнии, утаскивая с собой медика Аврил. Пока она исчезает из виду, я вижу, как она яростно сопротивляется и брыкается. Не то чтобы это имело значение. Меньше чем через минуту она исчезает, и нас в этой душной палатке остается трое.
Спустя секунды я слышу ее леденящий кровь крик, эхом разносящийся снаружи.
Звучит так, словно ее убивают.
— Блядь.
Коннор сжимает свое оружие — кажется, это нож — и поворачивается лицом к выходу.
— Мы не выберемся отсюда живыми, да? — Он смотрит на оружие так, словно раздумывает, не причинить ли вред самому себе.
— Не делай этого, — шепчу я хриплым, чужим голосом.
Какая-то чокнутая часть меня завидует Аврил, словно ей, возможно, достался лучший вариант из возможных. Парень-Мотылек выглядел почти как человек, разве нет? У него был подходящий рост, красивая широкая грудь, мускулистые руки. Ну и что, что у него крылья и демонические глаза? Он был в миллион раз лучше инопланетного слизня со змеиной челюстью.