Ферма трупов

Корнуэлл Патрисия

Лицо миссис Стайнер выразило не боль, а скорее замешательство. Она с трудом сдерживала подступающие слезы, и у меня сжалось сердце.

— Прежде чем удовлетворить или отклонить этот запрос, — добавил Бэгли, — мне хотелось бы узнать ваше отношение.

— Вы хотите выкопать Эмили из могилы? — Она посмотрела на Дженретта, потом перевела взгляд на меня.

— Да, — ответила я. — Повторный осмотр нужно провести как можно скорее.

— Не понимаю, что такого удастся найти теперь, чего не обнаружили раньше, — произнесла она дрогнувшим голосом.

— Возможно, ничего существенного, — призналась я. — Кое-что,

обнаруженное на фотографиях, требуется исследовать подробнее, миссис Стайнер. Есть вероятность, что разгадка этой тайны позволит нам поймать того, кто надругался над Эмили.

— Вы хотите помочь нам схватить подонка, убившего вашу дочь? — спросил судья.

Миссис Стайнер яростно закивала, уже не сдерживая рыданий.

— Только дайте нам шанс, и, клянусь, мы засадим поганого ублюдка, — гневно проговорил Марино.

— Простите, что из-за меня вам придется пройти через новое испытание, — произнес Дженретт. Он, по-видимому, совершенно уверился в своей вине.

— Так мы можем приступать? — Бэгли наклонился вперед, напряженный, будто готовая распрямиться пружина. Чувствовалось, что он, как и все мы, глубоко сопереживает ужасной потере несчастной матери. Судя по участию, с которым он отнесся к ее душевной боли, теперь его отношение к преступникам, пытающимся разжалобить суд и оправдать свои действия рассказами о нелегкой судьбе, станет совершенно иным.

Дениза Стайнер снова кивнула, не в силах произнести ни слова. Марино увел ее из кабинета, заботливо поддерживая. С судьей остались только я и Дженретт.

— До утра не так много времени. Нужно все спланировать, — сказал Бэгли.

— Да, людей понадобится привлечь немало, — согласилась я.

— Какое похоронное бюро все организовывало? — обратился судья к Дженретту.

— «Уилбуре».

— Это то, которое в Блэк-Маунтин?

— Да, ваша честь.

— Имя сотрудника, занимавшегося похоронами девочки? — спросил судья, делая пометки.

— Люциас Рэй.

— А детектив, расследовавший дело?

— Он в больнице.

— Ах да, действительно. — Бэгли поднял глаза к потолку и вздохнул.

Сама не знаю, что заставило меня сразу от судьи поехать туда. Наверное, сыграло роль и то, что я все равно собиралась сделать это, и то, что я злилась на Марино. Больше всего меня почему-то задели его слова о моем «мерседесе» — будто бы он не выдерживает никакого сравнения с «инфинити».

Дело было не в смысле сказанного, а в том, что он намеренно пытался уязвить меня побольнее и вывести из себя. Сейчас я бы не позвала Марино с собой, даже если бы верила в существование лох-несского чудовища, подводных монстров и зомби. Я бы пошла одна, хоть бы он и напрашивался проводить меня, несмотря на то что боялась водяных змей. По правде говоря, все змеи, независимо от размера, вызывали у меня страх.

Еще засветло я добралась до озера Томагавк, решив повторить путь Эмили в ее последний день. Припарковавшись у площадки для пикников, я обвела взглядом берег, пытаясь понять, почему девочка в сгущающихся сумерках пошла именно здесь. Лично меня в детстве страшно пугали речные протоки в окрестностях Майами: в каждом бревне мне чудился аллигатор, а безлюдные берега кишели воображаемыми злодеями. Я вылезла из машины, продолжая размышлять, почему же этот маршрут не страшил Эмили. Возможно, тому,

что она предпочла именно его, существовало какое-то объяснение.

Судя по карте — одной из тех, которые раздавал Фергюсон на совещании в Квонтико, — первого октября в начале вечера Эмили вышла из церкви и, миновав площадку для пикников, свернула с дороги вправо, на грунтовую тропинку, вившуюся вдоль берега между деревьев. Тропинку никто специально не расчищал — протоптанная множеством ног, она то четко выделялась на травяном ковре, то исчезала вовсе.

Я быстро шагала мимо буйных зарослей кустарников и бурьяна. Тени горных хребтов ложились на воду все гуще. Поднялся ветер, в котором явственно чувствовалось резкое дыхание зимы. Под ногами мертво шуршали сухие листья. В сгустившихся сумерках я наконец вышла на поляну, обозначенную на карте маленькой фигуркой человека.

Порывшись в сумочке и не обнаружив фонарика, я вспомнила, что он, разбитый, остался лежать в подвале у Фергюсона. Нашелся только коробок спичек, завалявшийся там еще с тех времен, когда я курила.

— Черт, — выругалась я вполголоса. Становилось жутковато.

Вытащив свой «тридцать восьмой», я сунула его в боковой карман. Свободно держа кисть на рукоятке, я всматривалась в илистую кромку берега, туда, где было найдено тело. Судя по контурам растущих вокруг кустов, их недавно подрезали — на фотографиях заросли выглядели гуще. Все прочие следы вмешательства человека мягко скрадывали силы природы и ночной полумрак. Землю толстым слоем устилали листья. Разгребая их ногами, я пыталась отыскать то, что полицейские скорее всего пропустили.

За свою профессиональную карьеру я работала над многими убийствами и уяснила одну важную вещь: место, где произошло преступление, живет своей собственной жизнью. Оно как рана в земле — трава вытоптана, миазмы разложения привлекают отовсюду насекомых. При этом жизнь его, как жизнь любого свидетеля, перестает быть спокойной и уединенной; ни один камешек не останется здесь непотревоженным, и, хотя на все вопросы давно получены ответы, любопытные не перестают его осаждать.

Часто люди еще долго продолжают приходить сюда без особой цели, просто так — делают фото, оставляют записки, открытки и цветы, что-то прихватывают на память. Они появляются украдкой и так же незаметно исчезают, стыдясь того, что не могут удержаться от праздного любопытства — ведь даже положенная здесь роза почему-то кажется нарушающей некую святость места.

Вороша листья на поляне, я не нашла ни одного цветка, но под носок моей туфли попались несколько небольших твердых предметов. Пришлось опуститься на четвереньки и, напрягая зрение, шарить по листве руками, пока я наконец не наткнулась на четыре круглых конфеты в целлофановой обертке. Только поднеся их к зажженной спичке, я поняла, что это те самые коричные леденцы, или «бомбочки», как называла их Эмили в дневнике. Я поднялась с четверенек, тяжело дыша.

Украдкой поглядывая по сторонам и прислушиваясь к каждому звуку, я продолжала идти, хотя уже не различала тропинку в темноте. Шорох листвы под ногами казался оглушительным. На небе высыпали звезды. Спички давно кончились, и путь мне освещал лишь месяц. Зная из карты, что должна находиться недалеко от дороги, на которой стоял дом Стайнеров, я решила, что проще добраться туда, чем пробовать вернуться к машине.