Фэнтези 2003
Шрифт:
— Подумаешь, плакала! Она же дура! И на руку нечистая — это всем известно. Не пойму вообще, что ты в ней нашла! — ревниво заметила Гита.
— Зато она добрая, знает разные истории и... И мне ее жалко.
— Жалко у пчелки!
— Все равно. Все равно.
— А я, может, против — на какую-то Лилу переводить волшебный цветок! — объявила Гита и для убедительности подбоценилась.
— Не станешь же ты Лилу оживлять без моего согласия? А моего согласия на эту Лилу нету!
— Ах вот ты какая?! — В глазах Мелики блеснули
— Да! Такая! Вот такая вот! — выпалила Гита, но, заметив, что Мелика готова разреветься, она спешно проявила благоразумие. Ведь все-таки она была старше. Тут, в Полях, только рыдающей Мелики не хватало. Но главное, что толку спорить, как распорядиться Серым Тюльпаном, когда они его еще не нашли?
Гита великодушно заулыбалась и, переменив тон, сказала:
— Ладно, ну котенок... не дуйся, а? Ты лучше сама подумай. Вот оживишь ты Лилу. И что с ней Хромоножка делать будет? Разве Хромоножке станет легче? Ей и самойлю жрать нечего. Горшки она выносит за всякими уродами, а ей за это котелок облизать разрешают! Ну поплакала-поплакала, так зато она теперь снова свободная девица! Авось кто просватает. А с Лилу кому эта Хромоножка нужна? Так что ты лучше не про Лилу, а про Хромоножку свою побеспокойся. Да не реви же ты, дурочка!
Но увещевания Гиты на Мелику не подействовали — может, потому, что слегка запоздали. А может, потому, что Мелика чувствовала себя измученной, голодной и виноватой. Правда, плакала она недолго.
— А если, допустим, оживить жену старосты? А староста нам за это... ну, что-нибудь хорошее сделает? — предложила Мелика и невинно высморкалась в льняной подол платья.
— Ага. Сделает он тебе хорошее, как же, — проворчала Гита. — На кол посадит. За то, что в Поля ходила, хоть заповедано это. — И Гита неожиданно игриво подмигнула Мелике. Она была рада, что та наконец успокоилась. — Забудь ты про старосту! Я тут кое-что получше сообразила!
— Мелика любознательно хлюпнула носом.
— Давай оживим того парня, которого, помнишь, возле плотины застрелили солдаты!
— Помню...
Мелике вдруг увиделось все очень отчетливо. Через кусачие заросли крапивы продирается мужчина, оголенный по пояс, — у него потом вся кожа вспузырилась чесучими крапивными волдырями. Широкий лоб перевязан выцветшей засаленной тряпицей. Задыхаясь, мужчина бежит в лес, который
один только и может скрыть от преследователей затравленное неистовство его движений.
Мелика вспомнила и шрамы, которые заползшими под кожу червями извивались на его резко очерченных скулах. Что они с ним делали, интересно? Пытали? И розово-красные следы от цепи на шее и запястьях (правда, их они разглядели позже, когда беглец был уже мертв — арбалетный болт пробил ему горло навылет, побег в каком-то смысле удался). И двоих всадников — по виду служилых людей, — метущихся по глинистой насыпи плотины с гортанным хищным гиканьем. Один из всадников раскручивал над головой аркан, каким ловят скотину.
— Тот хоть красивый был. И сильный.
— А что нам толку с того, что он сильный? — прагматично поинтересовалась Мелика.
Она решила бить Гиту ее же оружием — «пользой», «толком», «рассуждением».
— Ну... Он будет нам обязан. И станет нашим рабом. Будет исполнять наши прихоти... — протянула Гита, мечтательно теребя бусы.
— Как же, как же! Станет он тебе рабом! Мне папа говорил, что он из Крепости сбежал. Видать, не по нутру ему было в рабах ходить. И тебе он служить не будет, я думаю.
— Откуда тебе знать?
— Ниоткуда. Просто если его в Крепости держали, значит, он был опасный. Может, ограбил кого-то. Или убил.
— Напугала, тоже мне! Да тут вот, — Гита обвела Поля ши
роким жестом, — каждый кого-нибудь да убил. Ты ж их не боишься... _
В этот момент нить, соединявшая Гитины бусы, некстати лопнула, и стекляшки разноцветным градом хлынули на землю. Отбарабанив по листу лопуха, бусины шустро бросились врассыпную.
Гита тотчас же принялась собирать.
Мелика тоже встала на колени и засуетилась, снося в ковшик ладошки несъедобные, несминаемые черничины, вишенки, волчьи ягодки. Но мысли ее были заняты совсем другим.
— Так что это получается, Гиточка?
— Получается, те, кто умерли, нам, живым, здесь совсем не
нужны? Умерли — значит, туда им и дорога? Пусть лучше там и будут? — серьезно спросила Мелика. — Выходит, справедливость есть?
— Справедливость? — рассеянно спросила Гита, она была поглощена облавой.
— Ну да. Выходит, хоть в жизни справедливости и нет, но в смерти справедливость очень даже есть?
— Ну ты как скажешь... Точно как Лид, Шилол тебя задери! — отмахнулась Гита.
Когда воспоминания оставили Фрита, он встал во весь рост и вынул из сумки флягу с терпким сладким вином.
Это вино называлось у варваров честным, и выжато оно было из винограда, чьи лозы взросли на костях праведников. На вес серебра ценилось честное вино — что, впрочем, неудивительно, ведь и в стародавние времена, когда боги еще говорили с людьми запросто, праведников все равно было раз два и обчелся.
Следом из сумки вынырнула серебряная чарка для жертвоприношений — лишь ее взял в странствия Фрит из погрязшего в нечестии отчего дома.
Бока чарки были покрыты недурственной чеканкой — диким галопом гнали по серебряной пустоши ладные скакуны, гнали друг за другом, намечая бесконечный хоровод, своего рода круговорот коней в природе. Дно же чарки давно потемнело — ведь еще прапрапрадед Фрита унаследовал ее от своего деда (если, конечно, не соврал).
Лицо варвара враз посмурнело, будто кожа стала вдруг слюдяной, — именно таким, по мнению Фрита, должно быть лицу мужа, обращающегося к господину Рогу.