Феномен полиглотов
Шрифт:
Он согласился, что болезнь Макса действительно отразилась на психологии четырнадцатилетнего Александра. По словам отца, мальчики не уживались, и старший чувствовал себя виноватым, боясь, что он тому причиной. В поисках хорошего попечения о Максе семья переехала из Нью-Йорка в Калифорнию, что усугубило чувство вины Александра. Айван сказал, что видел, как Александр ушел в себя и «фактически перестал существовать как личность». Затем Айван стал работать библиотекарем в Калифорнийском университете в Беркли, внося в каталоги материалы по иностранным языкам, включая новогреческий и некоторые южноазиатские
«Конечно, мы уделяли больше внимания Максу, – рассказывал Айван, – и это естественно, но мы знали о чувствах Александра и пытались относиться к нему так хорошо, как только могли, но я не думаю, что он это чувствовал. Мне кажется, он ощущал себя отвергнутым». У повзрослевшего Александра было мало друзей и не было девушки, что беспокоило отца. Но когда однажды он вернулся домой с пластинками «Твистед систер» и Элвиса Костелло, Айван успокоился. Он решил, что с мальчиком все будет в порядке.
По рассказам Айвана, он намеренно воспитывал Александра как будущего гиперполиглота, подобно футбольному фанату, который ведет своего сына на поле, чтобы тот побросал мяч и сделал несколько финтов, надеясь, что из сына вырастет звезда. Айван даже не знал, что Александр изучает языки, пока тот сам не признался ему в этом позже, ошарашив отца. Я спросил у Айвана, не беспокоит ли его то, что сын знает больше языков, чем он.
– О нет, абсолютно не беспокоит, – ответил он. – Я обычно шутил: пусть он берет себе германские языки, а я хочу романские.
Айвану было примерно сорок, когда он решил сконцентрироваться на хинди, а это значило, что ему придется забросить китайский. Он понял, что получение нужных ему навыков в хинди, например умение читать, потребует много времени. «Я знал, что в своей отнюдь не вечной жизни не дойду до китайского языка. И сконцентрировался на том, что успею изучить».
Он погрустнел. «В январе мне исполнится семьдесят. С каждым годом я все больше осознаю, насколько ограниченна моя жизнь на этой планете, и если мне потребовалось столько времени, чтобы стать тем, кто я есть, как же мало времени у меня осталось до того, как я совсем состарюсь. Так что за последние два года я осознал, полностью осознал предел во всем». Подобно своему сыну, он жонглирует минутами, но в большей степени наслаждается жизнью, чем его сын. Он перешел на ту ступень просвещенности, где языки не нужно побеждать или добиваться их расположения, потому что они являются его настоящими друзьями. Он поведал мне, что сможет закончить персидский, но не сумеет осилить арабский, хотя вскоре хочет приступить к тамильскому, грамматическими прелестями которого восхищался все время, пока остывал наш кофе.
К своему удивлению, я обнаружил, что никто, даже отец, не знает, на скольких языках Александр может говорить, читать или писать. В отличие от других самопровозглашенных гиперполиглотов и даже некоторых из тех, кто следует его видеоинструкциям, размещенным на YouTube, Александр отказался считать свои языки. «Если кто-то называет вам точное число языков, на которых он говорит, не доверяйте этим данным», – настаивал он.
Ну же, попросил я, скажите мне, сколько языков вы знаете, обещаю, что не перестану вам доверять.
Но
Позднее я увидел интервью, в котором он говорил, что выучил почти шестьдесят языков и, возможно, способен «по-настоящему хорошо читать» на двадцати.
Несмотря на то что он все-таки назвал количество языков (по практическим соображениям, как он сказал), он не изменил своего мнения о том, что любой подсчет недостоверен: это кратчайший путь, чтобы ввести несведущих людей в еще большее заблуждение. Он сравнивал изучение языков с процессом плетения паутины, когда только что изученное связывается с уже знакомым.
– Как вы запоминаете слова? – спросил я однажды.
– А почему я должен их забывать? – возразил он.
– Просто это же очень большой объем информации.
– Если вы что-то изучаете сознательно и с уважением, это становится частью вас, и оно связывается с другими вещами, уже находящимися внутри вас. Так почему это знание должно исчезать?
И он прав: мы запоминаем вещи лучше, если они связаны с чем-то еще, с сильными эмоциями в особенности, но также и с первичными потребностями (такими как секс). Александр говорит, что не использует мнемотехнику при запоминании слов или грамматических структур, за исключением этимологических связей.
Сидя однажды днем в его библиотеке, я стал свидетелем занимательного разговора Александра со своим старшим сыном, заглянувшим к нам. До этого Александр пытался уговорить его остаться, говоря такие вещи о языках, которые поражали меня серьезностью.
Александр: В следующем году ты будешь учиться в испанской школе.
Сын: Нет, нет и нет.
Александр: Почему ты не хочешь говорить по-испански?
Сын: Потому что они сложные… он сложный.
Александр: Как насчет французского и английского?
Сын: Ну… это полегче, чем испанский, но французский немножко сложнее, чем английский.
Александр: Почему?
Сын: Потому что когда ты начинаешь учить французский, ты делаешь ошибки, а в английском не делаешь, ну если только чуть-чуть. Но ты делаешь много ошибок во французском и других языках.
Александр: То есть английский легче потому, что это родной язык?
Сын: Да.
Мальчик захихикал, завертелся и выбежал из комнаты; я рассмеялся вместе с его отцом. Но в этом разговоре прозвучала легкая грусть, указывавшая на пропасть между отцом и сыном, которой суждено только расширяться. А может быть, дело в том, что он наталкивал сыновей на следование его религии, в то время как они были еще слишком маленькими. Мы приписываем детям великие лингвистические способности, но стремление к языкам, так же как стремление к Богу, – прерогатива взрослых.