Фехтмейстер
Шрифт:
Тогда на улицы города вывалила толпа примерно тысяч в десять солдат и две тысячи матросов и с криками «За что воевали!» и «Золотопогонники — предатели! Не дали армии победить!» пошла крушить магазины и рестораны. Попытки навести порядок силами гарнизона закончились ничем. Выстрелы в воздух над головами разбушевавшейся солдатни лишь развеселили обстрелянную в боях пехтуру, и та с хохотом пошла брататься с недавно еще надежными войсками. В кратчайший срок большая часть гарнизона Владивостока вышла из-под контроля военного командования. По всему городу начались избиения офицеров
Другие, среди них был и капитан Лунев, укрепившись в казармах одного из полков, отстреливались от собственных солдат, покуда к городу не подошли свежие правительственные войска.
Упитая водкой и утомленная грабежом вооруженная толпа поспешила сдаться, едва прозвучали на окраине города первые залпы. Но эти три дня Платон Аристархович запомнил до последнего вздоха.
«Неужели подобному безумству суждено повториться?»
Суждено, точно эхо прозвучало в его душе. Все будет еще хуже, еще страшнее. Полковник Лунев снова вернулся мыслями к недавней беседе в «соседнем» мире. Его не оставляло ноющее чувство жестокого неудобства. Он все никак не мог решить, верить ли полностью словам таинственного конногвардейца, или это все же хитрая уловка для того, чтобы его завербовать.
Как бы то ни было, но вчера там, в Брусьевом переулке, он, желая того или не желая, сделал первый шаг к содействию невероятным планам… Лунев замялся, не зная, как окрестить новых соратников, — посланцев грядущего, что ли? — Он пожал плечами, и бахрома на эполетах вздрогнула, потревоженная этим движением. Придуманное им словосочетание звучало совсем в духе новомодных Бальмонта или Надсона, впрочем, их Платон Аристархович не слишком жаловал и совершенно не отличал друг от друга.
«Итак, все же посланцы грядущего или резидентура австрийской разведки? А может, все же масонская ложа „Чаша святого Иоанна“ с ее неведомыми каверзными планами нового мироустройства?» — Полковник вновь достал часы и в задумчивости уставился на секундную стрелку, быстро описывающую круг по циферблату.
«Быть может, пойти к государю и рассказать ему все без утайки? Разве не в этом первейший долг офицера и патриота?»
— Ваше высокоблагородие, — раздался совсем рядом голос дежурного караульного начальника поста у ворот Екатерининского парка. Молодцеватый прапорщик стрелкового полка императорской фамилии замер перед ним, приложив пальцы к обрезу папахи. — Вы приказали докладывать вам лично обо всех женщинах, пытающихся добиться аудиенции его величества.
— Ну-ну, голубчик, и что же? — Платон Аристархович, щелкнув чеканной крышкой, быстро спрятал брегет в карман.
— Только что к нашему посту пришла некая госпожа Сорокина, милосердная сестра, прибывшая из германского плена. Я проверил документы, все в идеальном порядке. Нынче утром она приплыла на шведском пароходе «Оксенширна» с миссией Красного Креста. Госпожа Сорокина просит скорейшей аудиенции у государя. Говорит, что у нее есть для того архиважная причина.
— Что ж, к императору попасть она еще
Императрица спустилась в кабинет государя своим обычным, довольно быстрым шагом, который со стороны мог показаться, пожалуй, даже нервическим. Впрочем, таковым он являлся и на самом деле.
— Ники, — с порога начала она, едва удостоив взглядом вытянувшеюся перед ней князя Орлова. — Я хотела тебе напомнить, что сегодня день ангела у Григория. Ты обещал, что господин Фаберже закончит к этому сроку наш подарок.
Император невольно поморщился. После вчерашнего скандала упоминание о Старце вызывало у него плохо скрываемое раздражение.
— Да-да. Распорядитесь, любезнейший Владимир Николаевич, послать авто на Большую Морскую в мастерскую господина Фаберже. Надеюсь, у него уже все готово. Скажите, что я просил его прибыть к нам без промедления.
— Слушаюсь! — проговорил начальник Военно-походной канцелярии, спеша покинуть кабинет, чтобы избавиться от волны неприязни, исходившей от государыни-императрицы.
— Ты чем-то встревожен? — От пристального взора Александры Федоровны не укрылась гримаса недовольства венценосного супруга.
— Положение дел на фронтах, — уклончиво бросил Николай II, указывая отточенным карандашом на разложенную перед ним карту. — Дядя Николаша утверждает, что предстоящее наступление может стать поистине судьбоносным. Я полагаю, будет уместным самому отправиться к нему в Ставку. Армия должна знать, что в решающий момент государь с ней!
Александра Федоровна не спускала изучающего взгляда с императора.
— Наверное, ты прав. Иначе в случае победы твой милый дядя возомнит, что именно ему принадлежит главная роль в поражении супостата. И все же, — она подошла вплотную к мужу, — ты чего-то недоговариваешь. Что-то случилось?
— Так, пустое.
— Ники, ты хочешь меня обмануть. Я же вижу, что произошло что-то… — Она замялась, подыскивая нужное слово.
Николай II вздохнул. «В конце концов, к чему скрывать. Нынче же эта история появится во всех столичных газетах».
— Да, моя дорогая, произошло. Нельзя сказать, чтобы это было что-то ужасное, но вместе с тем…
— Что же, говори скорей! — Голос императрицы от волнения приобрел неприятные резкие, почти визгливые интонации.
— Вчера в столице произошел весьма неприятный скандал. Старец пытался выкинуть заместителя командира моих конногвардейцев, полковника Врангеля, из дома ею приятеля и сослуживца, ротмистра Чарновского.
— Чарновский — это, кажется, адъютант дяди Николаши? — сбавляя голос до шепота, весьма похожею на шипение, проговорила императрица.
— Бывший адъютант, — поправил Николай II. — Но…
— А скажи, — не слушая пояснений мужа, продолжила Александра Федоровна, — узнал ты об этом скандале, конечно же, от своего дорогого Орлова?
— Докладывать о происходящем в столице входит в круг его обязанностей, — беря под защиту старого друга, напомнил император. — Но ты права, именно он сообщил мне о происшедшем в доме Чарновского.