Федор Волков
Шрифт:
— Понимаю. Хлопоты — они сушат человека. У вас и вид сегодня неважный. Что ж, идите, хлопочите, желаю успеха… Трогай, Андрон!
Карета уехала. Федор долго бродил бесцельно по ближайшим улицам, досадуя и на свою ложь и на неловкий ответ.
От этого настроения он не мог избавиться целый день. С ним пришел и к Троепольским.
Перекинувшись первыми словами, они долго сидели молча, погруженные каждый в свои думы. Состояние Волкова передалось и Татьяне Михайловне. Она несколько раз вставала со своего места, выглядывала в окно, опять садилась. Раза два или три сказала:
— Не слышно и не видно.
Федор молчал. Татьяна Михайловна, как всегда, мучительно
— Что с вами сегодня, друг мой?
— Если бы я знал! — горько усмехнулся Волков. — В голове туман, тысячи вопросов теснятся, и ни на один нет ответа. Да и вопросы ли это? И нужно ли на них отвечать? Пожалуй, что и не нужно. Все равно на главный из них не ответишь…
— Я понимаю вас. Со мною часто бывает вроде этого. Потом забудешься. Как бы и легче станет. Лучше не думать. Иногда мне представляется, будто мы плывем с одной волной. И колыхаемся и колеблемся по-одинаковому. Куда качнет одного, туда качнет и другого. Плывем все время на аршин расстояния. И расстояние это ненарушимо. Ни сойтись ближе, ни отдалиться друг от друга мы не можем.
— Вот я думаю, думаю, и не могу понять, как все это случилось! — беспомощно развел руками Волков.
— Как бы ни случилось, а случилось. Обстоятельства оказались сильнее нас.
— Всему виною моя врожденная глупость, — глухо сказал Федор.
— И меня не исключай.
— Я был преступно нерешителен.
— Или излишне порядочен.
— А ты… опасливо сторонилась меня…
— Или слишком любила.
— Так что же нам остается делать?
— Пока… плыть в аршине расстояния.
— Кошмар какой-то!
Волков встал и тяжело прошелся по комнате. Затем бессильно опустился на стул в темном углу, закрыв лицо руками.
Татьяна Михайловна подошла к нему, положила руки на голову Федора, пригладила волосы.
— Не надо, милый… Мое сердце навек с тобой. Как и твое со мной. Большего пока не будем добиваться.
Федор поднял на нее глаза, привлек к себе. Она безвольно опустилась к нему на колени. Прильнула губами к его губам. Через минуту сказала:
— Ну и довольно, счастье мое. Не будем пытать друг друга. Это все, что в силах подарить сердце. Мимолетная жадность может разбить наши жизни окончательно. Будем терпеть. У меня есть муж, у тебя — жена. Так угодно было случайности. Мы любим друг друга, любим непритворно, как любят единожды в жизни. Может быть, как-нибудь… все изменится. Но только без подлости! Мысль о супружеской измене, обмане мне противна. Такие радости заставят презирать себя и мучиться, мучиться…
Волков безнадежно покачал головой и глубоко вздохнул.
— Муж знает о моем давнишнем чувстве к тебе, — продолжала Татьяна Михайловна. — И не только знает, но и научился уважать его. А за уважение следует платить уважением. Будь эхом моего сердца — и мы сможем быть счастливы по-своему. Многим, вероятно, показалось бы такое счастье смешным, не настоящим, но мне — нет.
— Мне тоже, — сказал Федор, с грустной нежностью смотря в ее глаза. — Я хочу только одного — быть всегда близ тебя, близ твоей жизни. Близко, а не рядом. Такого счастья мне не суждено.
— Мы сумеем поправить это зло. Наедине мы будем говорить друг другу «ты», жить одной внутренней жизнью. Иногда — поцелуй, вот как сейчас. Большее — сделало бы меня презренной женщиной. Я не в силах отплатить низостью человеку, спасшему от смерти меня и мою сестру. Ты ведь знаешь, я рассказывала тебе, что после смерти матери я была в таких затруднительных обстоятельствах, что уже решилась было наложить руки на себя. Вслед за мною погибла бы и Грипочка.
— Не оправдывайся, дорогая моя. Тебе оправдываться не в чем, — сказал Федор.
— По отношению к той женщине я не ставлю тебе никаких условий. Я не знаю ваших взаимных обязательств и знать их не желаю. Слышала только, что она особа вполне порядочная и достойная. Полагаю, и ты сумеешь остаться в границах порядочности по отношению к ней. Дай мне слово, что ты будешь вести себя с нею без унижения человеческого достоинства. Впрочем, зная тебя, этого и требовать смешно.
Федор помолчал, чтобы собраться с мыслями.
— Слово такое я, конечно, тебе даю. В отношениях своих к этой женщине разобраться давно отчаялся. Когда я сходился с нею, я утратил всякую надежду когда-либо найти тебя. Несомненно, было к ней известное чувство. Пожалуй, что-то вроде этого и до сих пор есть. Но чувство это не простое и, как бы это тебе сказать… оно порою окрыляет, а порою тянет вниз. Во всяком случае, в нем для меня больше мучения, чем радости. Уж очень разные мы с нею люди. С ее стороны — чувство несомненно. И это горше всего. Ее чувство не похоже на твое. Оно — выше меня, выше моего понимания. Я догадываюсь, какие грубые удары мне случалось наносить ей. Невольно. Другая взвыла бы от боли и обиды. А она? Она — как каменная статуя. Порою даже сомневаешься не только в ее чувстве, но и в порядочности. Только где-то в глубине глаз уловишь тень страдания — и сразу поймешь, что это не только живой, но и глубоко чувствующий человек. Но ее чувства — для себя. Другим о них трудно догадаться. Она мудрена для меня. Ты проще. И мое сердце навек с тобою. В общем, я здесь совсем как слепой.
— Ты все же любишь ее, — убежденно сказала Татьяна Михайловна.
Федор подумал.
— Не могу решить этого по чистой совести…
Татьяна Михайловна долго и торопливо ходила по комнате. Потом, остановившись перед Федором, сказала:
— Знаешь что? Познакомь меня с нею. Если, разумеется, она пожелает снизойти до этого знакомства.
— Попробую.
— Она красива?
— Да. Но это красота особого рода.
— В каждой женщине есть что-нибудь, что можно назвать «особым родом».
Издали донесся дребезжащий стук кареты. Спустя минуту, карета остановилась под окнами. Татьяна Михайловна пошла встречать возвратившихся из дворца, вместе с Сумароковым, мужа и Грипочку.
Измайлово
Ко дню тезоименитства императрицы — 5 сентября — в Москву прибыл из своих глуховских владений «его ясновельможность, гетман обеих сторон Днепра и войск запорожских, президент Академии Наук, подполковник лейб-гвардии Измайловского полка и кавалер» граф Кирилла Григорьевич Разумовский.
Императрица предпочитала пользоваться для своих переездов двумя одинаковыми каретами «с золочеными полями» и тонкою резьбою, обитыми внутри давленым малиновым бархатом, с многочисленным золотым позументом и золотыми кистями. Одна из карет была побольше и именовалась «цесарская середняя», другая поменьше — «цесарская малая».
Певцы и комедианты перевозились в двух общих поместительных каретах, громоздких и неуклюжих, запряженных каждая шестеркою лошадей цугом. Эти сооружения, именовавшиеся «короскопеями», на протяжении трехверстного пути имели обыкновение «шалить» по нескольку раз. Тогда седоков высаживали посреди грязной дороги и неторопливо начинали выяснять причину «шалости». Поэтому знатные певцы предпочитали пристраиваться с кем-нибудь «вместях» в частной карете, незнатные — шли пешком, а «короскопеи» нередко путешествовали порожнем.