Федор Волков

Горин-Горяйнов Борис Анатольевич

— Он называет это ребячеством! Каков мальчик! А Танюшу я посторонней не считаю и могу говорить при ней что угодно. — Она сбросила с себя верхнее платье; обняла Таню за талию опустилась с нею на диван, непрерывно целуя ее. — Дай же посмотреть на тебя, какая ты стала. Похорошела, страсть! Ну, как же вы живете здесь, мои милые? Хорошо? А вот мы — не особенно хорошо, но об этом после: долго рассказывать. Так с кем он тут изменяет мне, Танечка? Выкладывай.

Татьяна Михайловна вместо ответа разрыдалась, уткнув лицо в грудь Олсуфьевой.

— Вот что вы наделали, сударь! — серьезно сказала Елена Павловна,

повернувшись вполоборота к Федору.

Она гладила Троепольскую по волосам, прижимала ее к своей груди. Когда та успокоилась, отерла ей лицо своим платком, поцеловала в обе щеки и сказала:

— Ну, будет. Все мы одинаковые дуры…

Вскоре пришли со спектакля Троепольский и Шумский. Ужинали. До поздней ночи делились новостями. Обсуждали положение, создавшееся в Петербурге.

Все были оживлены и веселы, кроме Федора, который вообще всегда был сдержан, и Татьяны Михайловны впадавшей временами в какое-то странное раздумье и избегавшей смотреть на мужа.

Олсуфьева это заметила.

— Танечка, мне нужно сказать тебе несколько слов, — промолвила она.

Они вышли в соседнюю комнату. Елена Павловна схватила ее за руки и шопотом спросила:

— Муж знает?

— Нет.

— Это случилось только сегодня?

— Да.

— Теперь слушай, что я тебе скажу. Я вижу твой покаянный вид и знаю, что он предвещает. Строжайше тебе запрещаю изливаться перед мужем в каких бы то ни было сентиментах. Никаких кающихся Магдалин! Слышишь? Я их не выношу! Если ты хочешь сохранить мою дружбу — между тобою и им ничего не было. Все должно идти как шло. Никаких глупых угрызений совести. Тут виноватых нет. Я Федору наедине не намекну на это ни одним словом. Рассказывать будет — уши зажму. Слышишь, никаких признаний! Дай мне слово.

Татьяна Михайловна подумала. Тихо сказала:

— Даю.

— Ну, и кончено. Пойдем к мужчинам.

Конец московского театра

Олсуфьева привезла из Петербурга массу новостей, одна неутешительнее другой.

При дворе творится нечто невероятное. Императрица больна, теряет память, не может заниматься делами. У нее обмороки, постоянное кровохарканье. Петр уже считает себя повелителем России, окружен негодными людишками, пронырами и низкопоклонниками. Во всех, кому он не симпатизирует, видит крамольников и изменников. Каждому говорит в глаза недопустимые вещи. Екатерина ежедневно ожидает ареста, если не худшего. Она окружена целой сворой шпионов и ищеек, не спускающих с нее глаз ни днем, ни ночью. В гвардии глухое брожение. Петр открыто заявляет, что первым его шагом по воцарении будет расформирование гвардейских полков.

В гвардейских полках, почитай в каждой роте, имеются преданные Екатерине люди. Измайловский полк, командиром которого числится граф Разумовский, предан ей безусловно и полностью. Преображенский полк также, там есть большая группа смелых и преданных офицеров.

Часто от офицеров гвардии получаются анонимные подметные письма с предложением устранить Петра «загодя». Для этого, мол, следует только дать какой-нибудь условный знак, что сия мера желательна, и дело будет сделано. Тут же указываются и «условные знаки», например, помещение в «Ведомостях» объявления о «приставшей немецкой

овчарке» и прочее в том же роде.

Эти подметные письма ставят великую княгиню в очень опасное положение. Нет никакой уверенности в том, что эти письма не исходят от партии великого князя и не имеют провокационной цели скомпрометировать ее и дать повод для ее ареста.

В последнее время около великой княгини появилась одна молоденькая, весьма подозрительная особа, часто намекающая на свои связи с гвардейскими командирами, уверяющая великую княгиню в своей преданности и предлагающая свою помощь в какой угодно форме. Это некая княгиня Дашкова; она урожденная графиня Воронцова и приходится родной сестрой любовнице Петра Елизавете Воронцовой.

Великая княгиня положительно не знает, как к ней относиться, и старается избегать встреч с нею. Однако княгиня Дашкова находит самые неожиданные поводы встречаться с великой княгиней и уверять ее в своей преданности и готовности служить.

Имеется кое-что и утешительное. Благодаря умелой дипломатии английского кабинета, и с ведома Екатерины, в Петербург вернулся Станислав Понятовский, но уже в качестве польско-саксонского посланника. Прежние друзья встретились к взаимному удовольствию. Как видно, старая любовь не ржавеет.

Елена Павловна, в отсутствие Троепольского, изложила Федору и Татьяне Михайловне цель своего приезда. Хлопоты ее по московскому дому — только предлог. Чем меньше людей будут знать о ее пребывании в Москве, тем лучше. Главная ее задача — свиданье с московским генерал-губернатором по поручению некой особы.

Федору стало ясно, что Олсуфьева нашла, наконец, применение своей кипучей энергии.

Елена Павловна пробыла в Москве около трех недель. Однажды весело заявила, что дела по ремонту дома закончены и ей пора собираться домой. Советовала Волкову ликвидировать московскую канитель и поскорее возвратиться в Петербург вместе с Троепольскими.

После отъезда Олсуфьевой дела русского театра пошатнулись окончательно. Средств не было. Сборы не окупали расходов. Вознаграждение актерам и служащим задерживалось. Итальянцы угрожали открытым бунтом. Херасков послал в Петербург подробное донесение Шувалову с просьбой о вспомоществовании.

Федор Волков получил из Петербурга весьма грустные известия. Комедиантов выселили из Головкинского дома на частные квартиры. Дом понадобился под Академию Художеств. Многолетняя борьба Сумарокова с немецким засильем гофмаршала Сиверса окончилась победой последнего. Шувалову надоела каждодневная брань Сумарокова по адресу гофмаршала, его бесчисленные просьбы об отчислении от театра одного из них, и выбор Шувалова пал на бригадира.

Русский театр перешел в безраздельное владычество Сиверса, победившего в этой «пятилетней войне». Немедленно доступ платной публики в театр был прекращен. Восстановили прежний порядок впуска зрителей по чинам и безденежно. Русский театр снова превратился в узкодворцовое учреждение.

В то же время Херасков, вместо ожидаемого вспомоществования, получил приказ закрыть московский театр — итальянцев отпустить куда они пожелают, а русских комедиантов, буде кои окажутся полезными, направить в Петербург для укомплектования придворного театра, поручив наблюдение за оными Федору Волкову.