Федор Волков
Шрифт:
— Кто с кем? — поднял голову Дмитревский.
— Ну, понятно, мы с тобой. Не с Александром Петровичем же, — он уже женат.
Ваня подумал.
— Как выучусь, так и поженимся.
— А вот Гриша Волков не хотел ждать, пока выучится. Впрочем, можем немножко и обождать. Но только немножко; учись скорее.
— Я буду спешить.
Через несколько дней Грипочка села писать письме своей сестре Татьяне Михайловне. Писала по-русски, часто задумываясь над правописанием и перечеркивая написанное:
«Милая наша сестрица Татьяна Михайловна и дорогой наш
Поздравьте меня — я обручена и прошу вашего родительского благословения. А жених мой — известный вам комедиант Ваня Дмитревский. Он хоша и ярославец, но и среди ярославских попадаются также люди хорошие. Когда его выучат совсем и выключат из корпуса, будет наша свадьба. А вас, милая наша сестрица Татьяна Михайловна, и вас, дорогой наш братец Александр Николаевич, или хоша бы только вас, сестрица, просим приехать к нам в Санкт-Петербург, чтобы благословить нас родительским благословением. Можно и без Александра Николаевича, как с другой стороны берется благословить известный вам Александр Петрович Сумароков, который очень хороший. У нас здесь все женются и выходют замуж. Марья Ананьина вышла замуж за Волкова, за Григорья Григорьевича, а Ананьина тетя Оля за дядю Шумского Якова. Мы их поздравляли, и они теперь живут хорошо в семейных комнатах, того же и вам желают.
Вот и все. Целую вас 100 000 раз. А еще Александр Петрович приказывает, чтобы вы, сестрица, с Александром Николаевичем братцем переходили на наш театр. У нас некому играть сильные роли трагические, а меня Александр Петрович все ругает, что я петь по-французскому не умею и в трагики не гожусь. Целую второй раз 100 000 раз и остаюсь с почтением и решпектом.
Писала долго и с затруднениями. Перечитывала и подумала, что по-русски такие письма писать неприлично. Очень быстро и без ошибок перевела по-французски, задумавшись только один раз над именем Ваня: не знала как его передать на французский диалект. Поставила: petit Jean.
На русский театр как-то неожиданно посыпались милости. В июне от императрицы через Шувалова было отпущено десять тысяч рублей на перестройку и украшение Головкинского дома. Через несколько дней великая княгиня из собственных сумм добавила еще пять тысяч.
Александр Петрович решил, что это не к добру, однако лихорадочно принялся за перестройку вконец обветшалого дома. 30 августа был выдан высочайший указ об учреждении «Русского для представления трагедий и комедий театра» на Васильевском острову в доме Головкина.
Указ до сената путешествовал ровно месяц, а до Сумарокова дошел только через два месяца, когда расширенный театр вчерне был уже совсем готов. Дирекция театра поручалась бригадиру А. П. Сумарокову, главное заведывание — гофмаршалу барону Сиверсу.
Вот оно — недоброе, что глухо чувствовало сердце Сумарокова! Если в Петербурге и был человек, которого Александр Петрович от всей души презирал и ненавидел, так этим человеком был именно Сиверс.
Первым побуждением Сумарокова было отказаться и от директорства
С жаром принялся он за организацию труппы. Из кадетского корпуса были затребованы все обучавшиеся там комедианты и певчие.
Федор и Григорий Волковы, Дмитревский и Алексей Попов были торжественно водворены на жительство в Головкинском доме, в наскоро сооруженной пристройке для комедиантов.
Началось испытание певчих, которых Сумароков не знал. Из восьми человек оказались пригодными только двое, которые и были зачислены в труппу. Остальные были отчислены обратно в корпус, где их не приняли.
На помещенное в «Ведомостях» объявление — «к особам, желающим выступать в русских спектаклях» — не откликнулся никто.
Все же основной состав оказался достаточным, и начали готовиться к открытию театра.
27 ноября 1756 года состоялось первое представление комической оперы Дмитревского «Танюша, или Счастливая встреча», с музыкой Федора Волкова. Участвовала вся труппа. В этом спектакле впервые выступили на сцене женщины-актрисы в качестве постоянных, профессиональных комедианток.
Незамысловатая комическая опера, написанная просто и без претензий, понравилась всем своей новизной и непосредственностью.
Сумароков не без основания остановился на этой пьесе. Во-первых, он имел намерение подтолкнуть авторов, желающих писать для театра, а, во-вторых, не хотел выступать со своей пьесой, чтобы избежать упреков в самовольном хозяйничаньи на театре.
Русский театр начал работать регулярно. Однако Сумароков был недоволен, часто раздражался и временами доходил до полного исступления. Чтобы не наделать непоправимых бед как лично для себя, так и для окружающих, он большую и самую щекотливую часть организационной работы свалил на Федора Волкова.
Оба они, и Сумароков и Волков, обманулись в своих чаяниях относительно характера русского театра. Они мечтали о театре общественном, публичном, доступном для всех слоев населения. На деле же, стараниями гофмаршала Сиверса, получился тот же закрытый придворный театр, куда зрители допускались лишь по чинам и бесплатно. К тому же, они посещали неуютный театр крайне неохотно.
Ввиду этого спектакли вновь начали назначаться по разным местам: в новом деревянном Зимнем дворце у Полицейского моста, куда двор переехал еще в 1755 году, вследствие капитального ремонта старого Зимнего дворца на Неве, в немецком театре на Морской, в деревянном театре на Царицыном лугу, а иногда и в других зданиях, совершенно не приспособленных для спектаклей.
Труппа мытарствовала и разрывалась на части, тщательная постановка пьес становилась немыслимой, даровые чиновные зрители вели себя во время представлений, в особенности когда отсутствовал двор, возмутительно. Сумароков, по своей горячности, закатывал грандиозные публичные скандалы в зале, называя всех огулом дикарями и варварами. Жалобы на «хамство» директора русского театра сыпались, дождем. Сивере хлопотал об его отстранении от должности, и сам Сумароков посылал Шувалову прошение за прошением о «чести быть отставленным от гофмаршальского застенка».