Федор Волков

Горин-Горяйнов Борис Анатольевич

Кроме живописи, Федор возобновил занятия лепкой и резьбой по дереву. Однако этим любимым и умиротворяющим упражнениям можно было уделять лишь редкие свободные часы.

Много времени отнимали языки. В корпусе основательно проходились немецкий, французский и итальянский.

Немецкий, чтобы не забегать вперед других, Волковым пришлось начать чуть ли не с азов, как полагалось по программе корпуса. На французский — самый необходимый — Федор налег с удвоенной энергией. Начал одновременно заниматься у двух преподавателей корпуса — Бунина

и Фере. Аккуратно и с удовольствием занимался итальянским, так как этот язык ему особенно нравился. Практические уроки того и другого брал у Елены Павловны Олсуфьевой и частью у Перезинотти.

Елена Павловна вернулась из Москвы в мае, вместе с двором. Время, посвященное отдыху, Федор проводил вместе с нею, либо у них дома, либо в прогулках по островам.

Много времени уходило на репетиции французских пьес, которые служили в корпусе для упражнений и тренировки в французском языке. Начальство, обходя сторонкой некоторые другие предметы преподавания, особенно напирало на французский язык, ввиду строгого предписания свыше, чтобы кадеты, выпускаемые из корпуса, владели им как прирожденные французы.

Дежурной пьесой для подобных упражнений издавна служила «Заира» Вольтера. Эти упражнения были настолько часты, что Федор и Григорий Волковы, едва начавшие мараковать по-французски, вскоре уже знали целые сцены трагедии наизусть.

Ваня Дмитревский и Алеша Попов, поступившие в корпус на полтора года раньше, «отдергивали» «Заиру» на рысях и без передышки, как читают в церкви «часы».

Сумароков, оставшийся один без такого дельного помощника, каким был для него Волков, положительно изнемогал под бременем театральных тягот и неурядиц.

Лето прошло. Открытие постоянного русского театра откладывалось на неопределенный, судя по всему, очень далекий срок. Обещание отпустить средства на постройку особого театрального здания так и осталось обещанием.

Царица часто прихварывала, ей подчас бывало совсем не до театра.

Великая княгиня хлопотала об отпуске средств, но пока безуспешно. К тому же она была на последнем месяце беременности и во многое не могла уже вмешиваться лично.

Пока заботы Александра Петровича были направлены, главным образом, на подготовку «ученых» комедиантов да еще на приведение в годный вид пробного театра в Головкинском доме.

Учебную и тренировочную части в актерском общежитии Сумарокову удалось поставить не хуже, если не лучше занятий в корпусе. Озабочивала недостаточность наличного женского состава. Новых актрис не прибывало, наоборот, произошла даже некоторая «утечка».

В бытность двора в Москве, усилиями Шувалова было решено открыть там университет с театром при нем. Дело, несомненно, не ближнее, но Шувалов приступил к нему с жаром. По части налаживания театра его выбор остановился на опытной актрисе Авдотье Михайловой. Он потребовал, чтобы ее оставили в Москве.

Сумароков даже рассорился с влиятельным министром, но вынужден был уступить ему Михайлову.

— Ихний московский

университет, а паче того театр, это издали едущая Улита, — сердился Сумароков. — А мы добрую актрису потеряли.

Сейчас у Сумарокова остались только четыре актрисы: Зорина, две Ананьиных и юная Грипочка Мусина-Пушкина.

Зато мужской состав обещал быть многочисленным и крепким. В Головкинском доме обучалось шесть человек комедиантов, в корпусе — четверо. Кроме того, в корпусе еще восемь человек певчих готовились в актеры.

Много энергии и изворотливости требовало изыскание средств на содержание и обмундирование питомцев Головинского дома, не причисленных ни к какому ведомству. С их нуждишками Сумароков обращался всюду, часто совсем не по адресу, и все же ухитрялся урвать кое-что то там, то здесь.

При удаче потирал руки и восхищался:

— Интенданты — хороший народ. Отвалили тысячу. А что мы интендантам? Кобыле лишний хвост. Не горюй, ребята! К зиме у всех будут теплые епанчи. А к весне, бог даст, платные представления наладим. Денежки — в свой карман!.. Троепольскую похитим… Заживем — люли-малина!..

При малейшей неудаче или задержке обещанного выходил из себя, ругал всех и вся неприличными словами. Часто повторял полюбившееся ему выражение:

— Опять жданками кормить начинают! Сему конца не будет.

Против выступлений с неготовыми актерами восставал всеми силами. Спектакли при дворе совсем прекратились. Все же к торжеству разрешения от бремени великой княгини готовили исподволь помпезный «Пролог» в 3-х действиях с хорами и балетом, заблаговременно сочиненный Сумароковым для такого важного случая.

Александр Петрович почему-то был убежден, что родится непременно девочка, и потому весь «Пролог» был обращен к особе женского пола. Подмигивая, он говорил своим близким друзьям и единомышленникам:

— Эти гусыни на большее не способны. Когда оное дело творится неразборчиво и походя, непременно жди девчонку. «Сама» обронила девчонку и в сем случае також будет. Вот увидите.

Родился мальчик. Его нарекли Павлом.

Сумароков назвал это жульничеством. Спешно принялся приспособлять «Пролог» к «несказанно радостному дару неба» в мужском роде. Работа предстояла немалая, так как «Пролог» был написан стихами. Драматург ворчал:

— Тут работы больше, чем над самим наследником! Подвела немка!

С появлением на свет наследникова наследника отовсюду поползли злостные шопотки. С уха на ухо передавались слухи, будто великая княгиня действительно родила девчонку, не считаясь с интересами престолонаследия. Выручила-де чухонка коровница с царицыной мызы, в ту же ночь разрешившаяся мальчиком. Будто произвели очень ловкий подмен, и неаккуратность супруги наследника была исправлена.

— Я говорил — жульничество! Меня не проведешь! — щурился Сумароков на нашептывания приятелей. — Пиитическая муза надежнее всех повивальных бабок… Не без основания же я на оную полагался…