Фебус. Принц Вианы
Шрифт:
— В этой шкатулке ваши орденские грамоты и еще одиннадцать знаков ордена Горностая, для кавальеров, которых ты удостоишь этого сана, брат мой, — объявил герцог Бретонский. — Выбери людей достойных этой чести, верных и отважных для нашего общего дела. И еще там пять знаков сержантов ордена для образца. Сколько будет в твоей провинции сержантов ордена — решать тебе, ты командор. Но знаки для них делать будете уже сами. Кавальеров чести в твоей провинции всегда будет только двенадцать, по числу апостолов бога нашего Иисуса Христа. Новый кавальер будет удостоен этого сана только после кончины кого-либо из избранной
Ага… Зашибись, как все тут ловко устроили хитромудрые герцоги. Дали нам с Саншо ордена за образцово-показательный драп, при котором мы потеряли людей и коней, казну и знамена, а выставили дело так, что мы еще и герои. И не подкопаешься: не за храбрость же наградили, а за доблесть. А доблесть понятие растяжимое. Иной раз, чтобы отпихнуться от подобных наград люди действительные подвиги совершали.
Пока все это бла-бла-бла торжественно произносилось, мне припомнился рассказ отца из времен Великой Отечественной войны. Осенью 1943 года Красная армия уперлась в узел обороны немцев около города Пропойск в Белоруссии. И ни в какую. Слишком сильную и грамотную оборону выставили немцы по речке Проне, слишком упорно сражались. А каждый штурм только множил наши потери. Патовая ситуация создалась. Этакий тяни-толкай. А потом немцы совсем обнаглели и серией контрударов отобрали обратно несколько деревень и ликвидировали часть плацдармов. Под угрозой срыва оказалась вся Гомельская наступательная операция.
Вот тогда командующий фронтом генерал армии Рокоссовский лично приехал в расположение 110-й стрелковой дивизии морской пехоты полковника Артемьева — последнего резерва фронта. Построил личный состав и пообещал.
— Сроку вам сутки. Если вы через двадцать четыре часа не возьмете город, я лично добьюсь у верховного главнокомандующего для вашей дивизии почетного наименования «Пропойской».
Кто бы сомневался, что после такого обещания немцы из города были буквально вынесены морячками. С опережением графика на два часа.
Так что награды разными бывают. Мне вот за эту где-то стыдно, хотя и понимаю, что наградили не меня лично, а мой статус наследника престола. Не столько им я сам нужен, сколько орденская организация в моем королевстве.
Но вот зачем она им? Пока неясно.
Глянул мельком по лицам своих людей. Смешков и глумливых взглядов не заметил. Серьезно все воспринимают и вроде даже как гордятся мною.
Если так, други, то вам и начинать мою наваррскую опричнину под знаком Горностая. Герцог думает, что сильно меня ограничил дюжиной рыцарей, но он ошибается. Рыцари чести Горностая будут у меня комтурами*, орденскими баннеретами, а реальными башелье ордена станут орденские сержанты. И для того, чтобы ими стать золотые шпоры нужно будет уже иметь. А еще слуги могут быть в Ордене, минестериалы и фамильяры — для людей незнатных.
Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то нет?
Принял я шкатулку с грамотами и знаками из рук у герцога. Кивком головы подозвал оруженосца своего Филиппа и передал ему на хранение этот презент из Нанта.
И только собрался вернуться на свое место, как герцог мне снова шепнул.
— Стой на месте. Обернись.
Между шпалер заинтригованных придворных к нам медленно и торжественно шла моя тетя дюшеса. За ней две очень неплохих на рожицы фрейлины несли на бархатной
— Мы с мужем решили по-родственному восстановить похищенную у тебя в Плесси-ле-Туре корону, ибо негоже тебе путешествовать без нее. Позволь мне надеть ее на тебя, — проворковала заботливая тетушка.
Фрейлины поднесли подушечку герцогине, подав ее в реверансе, — как жаль, что декольте еще не в моде. Тетя сняла с подушки корону и двумя руками подняла ее выше головы.
Я слегка наклонил голову.
Дудки вам, — подумал я, — коленопреклоненным свою же корону ни от кого, даже от родной тети принимать не буду. А то еще они и вассальной клятвы от меня захотят.
Обломись, тетя.
Родство — родством, а власть врозь.
Тетя Маргарита, приподнявшись на цыпочки, с укоризненным взглядом попыталась надеть на меня корону. Но это у нее не получилось — ростом не вышла.
Тогда я по примеру Наполеона Бонапарта, взял из ее рук эту корону и водрузил себе на голову.
Сам.
На этот раз победа.
А сколько еще таких ловушек расставлено для меня, во вроде бы невинных, но очень символичных для жителя XV века жестах, я даже представить себе боюсь.
После водружения короны мы с тетей троекратно облобызали щеки друг друга, а ее фрейлины, легким приседом изобразив, что они якобы стали на колено, разом поцеловали мои руки. Одна фрейлина — правую, другая — левую. С чувством приложились, не номер отбывали.
На этом церемония кончилась. Если не считать легкого фуршета на пару бокалов вина и нескольких взаимно-похвальных тостов. Со всеми при этом шапочно перезнакомился. Но ночевать во дворце под благовидным предлогом мы отказались.
Вроде все повидали.
Все да не все. Законную любовницу герцога кавалерственную даму* Антуанетту я так и не удостоился лицезреть.
Обратно город проезжали в сопровождении сенешаля графа де Пентьевер. Иначе бы нас просто не пустили в ворота — солнце уже зашло.
Сопровождали нашу кавалькаду двенадцать пажей с факелами и копье сержантов гвардии дюшесы. Наверное, не у одного бюргера, унимавшего повышенное сердцебиение, заставил спросонья креститься грохот, который издавали наши кони и доспехи в ночной тишине.
Шкатулку с орденскими знаками вез Филипп, сопровождаемый по бокам двумя жандармами в полном облачении. Даже кони в латах. И пики вздернутые подвысь.
Я в этот раз двигался в колонне один, прямо за сенешалем, так и не сняв корону и мантию. И неторопливо размышлял, что одну королевскую регалию я уже обрел. Повысил, так сказать, свой левел. Столько горностаевых хвостов на этой орденской мантии, что такого количества не найдется у королей Арагона и Кастилии разом. Да и с цветом — Наваррским и Вианским, тетя мне наверняка нарочно подгадала, чтобы было мне, в чем короноваться в Помплоне, несмотря ни на какие препоны. В том числе и возможную кражу мантии недругами. Как сказала тетя на прощание — мантия такая там всего одна. А без нее коронация не коронация.