Фатьянов
Шрифт:
— Жизнь там прокукуешь… И свою, и мою, и деток наших… — Сказал он без раздумий. — Уходи от нее — хватит…
Жена да убоится мужа своего — Анне Федоровне пришлось покинуть место у певицы.
При расставании Анастасия Вяльцева подарила бывшей горничной этот граммофон и свои пластинки.
С грустью слушала Анна Федоровна, как из трубы граммофона лился томный голос знаменитой Вяльцевой. Не могла она знать тогда, что не состоявшаяся ее жизнь в искусстве восполнится в ее сыне Василии.
2. От пряничного домика до «музыкального комода»
Василий, второй сын
Среди многочисленных жильцов доходного дома, где жила дворницкая семья, квартировал виолончелист оркестра Мариинского театра. Вдвоем с Шурой Борисовым Вася слушал его репетиции, затаившись в садике неподалеку от квартиры. Как-то раз артист заметил ребят через открытое окно и позвал к себе. Напоил их чаем, расспросил и пригласил в театр послушать спектакли не где-нибудь, а в оркестровой яме. Громовое звучание лучшего оркестра империи, изысканный вид музыкантов, их отработанная до мелочей тактика будоражили детские души. Там же, сидя в углу ямы, Вася однажды услышал голос Шаляпина.
Юность Василия Соловьева проходила при полной культурной анархии второго десятилетия века.
В городских садах шумели рестораны, манили эстрады, зимними морозными вечерами влекли катки. Эстрада собирала зрителя на любой вкус. Чечеточники, куплетисты, фрачники, лапотники, артисты «рваного жанра»… Фрачники были первоначинателями конферанса, лапотники — народных ансамблей а-ля рюс. В бусах и кокошниках, лаптях и рубахах, они исполняли народные песни и танцы, впервые поставив этот жанр на коммерческую стезю. И он оказался прибыльным. Артисты «рваного жанра» открывали дорожку для будущих Райкина и Жванецкого. По выражению самого композитора, в его родном городе юности был неразреженный «музыкальный воздух».
А он был настолько музыкально одарен, что пианино освоил с первого к нему прикосновения.
Пианино, к которому прикоснулся Василий, стояло в кинотеатре «Слон».
Раз после сеанса он наиграл «Светит месяц», чем порадовал киномеханика… Вскоре парень стал тапером в «Слоне» и имел заработки после киносеансов. Его смешили веселые дивертисменты, разыгрываемые перед показом фильма шутки. Это были пустоватые сценки со стриптизом или клоунскими выходками. Народ с готовностью отзывался на каждую реплику, заполняя хохотом и аплодисментами молодые кинозалы. А вскоре — так же искренне рыдал над роковыми страстями Веры Холодной.
Самоучкой же он попал на радио и там играл музыкальные заставки, аккомпанировал. Павел Павлович умел наблюдать и делать выводы: он купил среднему сыну «музыкальный
Пианино тащили грузчики в третий этаж, пролет за пролетом.
Когда умерла Анна Федоровна в 1922 году, отец вторично женился. Русская сказка о мачехе стала для их семьи былью. Василий взял балалайку и гитару с бантом и ушел из дома. Его приютила добрая пожилая немка и не слишком много брала за чистенькую сдаваемую каморку. Он зарабатывал, чем мог. Играл в гимнастических классах, там же и учился импровизировать, предчувствуя вторжение джаза в Россию. Импровизации были в моде, молодые таперы ходили по кинотеатрам и студиям слушать друг друга.
Теперь ежедневно Василий играл в утренней радиогимнастике и готовился поступать на кораблестроительный факультет. У него для этого были синие глаза и любовь к морю.
Но поступил он в музыкальный техникум на композиторское отделение, в класс Рязанова. А вскоре весь курс Рязанова перевелся в консерваторию, где и получил образование будущий композитор. Здесь он и «поседел».
Василий в детстве был беловолос, во дворе называли его Седым. Может быть, в память о детстве, научившем его любить и чувствовать жизнь, как музыку, он и взял себе этот псевдоним. Есть фамилии, которые достаточно распространены и как-то теряются в памяти.
И, несмотря на то, что фамилия у будущего композитора была «говорящей», он все таки решил ее «приукрасить». Так из Соловьева он сначала стал В. Седым, потом — Соловьевым-Седым.
В 1939 году Василий Павлович был призван в армию, служил он рядовым красноармейцем на границе с Финляндией, там, где воевал отец.
3. Друзья и соавторы
Мистическое начало творческого века Соловьева-Седого случилось в теплый день 1942 года, на пятачке Оренбургской земли, в сквере «Тополя».
Работу с другим композитором своего «сынка Алехи» Василий Павлович воспринимал с тех пор, как утонченную обиду за товарищескую измену.
— Отдать немедленно жизни за други своя! — Кричал он Алексею в телефонную трубку. — Или не попадайся мне на глаза — «залигую»!
Так же относился к новым творческим дуэтам друга и Фатьянов. А когда услышал «Подмосковные вечера» на стихи Михаила Матусовского, был рад успеху, но печалился, что автор — не он. В середине пятидесятых актер Виталий Доронин зашел в гостиницу «Москва», где остановился Соловьев-Седой. Актер и композитор готовили песню к спектаклю «Песня табунщика»… Алексей Иванович был там же, и восторженно сообщил о том, что Васлий Павлович привез свою новую песню. Предложил послушать… Они спели дуэтом «Подмосковные вечера».
— Это Песня песен! — Трагическим шепотом говорил он. И восклицал: — Великая русская песня!
«…Признаться, я был потрясен великодушием Фатьянова. Песня была «чужая», а он радовался от всего сердца, будто сам написал для нее стихи», — написал Доронин в своих воспоминаниях.
Это была близость душ невероятная — кровное родство.
Известно, что к некоторым своим песням композитор сам сочинял стихи. Строку «Где же вы теперь, друзья-однополчане», композитор придумал сам, и с нее началась песня. Не будь в нем поэтического чутья, смог бы он разглядеть в стихах молодого солдатика алмазное зерно русской песни?