Фатум
Шрифт:
Внезапно Николь услышала шаги. Они приближались, и весьма стремительно, а потому девушка резко встала и заняла боевую позицию: направив бластер туда, откуда вот-вот должен был появиться гость, Никки обратилась в слух.
– Уходи, – пропыхтел Малик, сползая по стенке на пол. – Убери эту пукалку и вали отсюда, их слишком много.
– У меня хотя бы эта пукалка есть, – огрызнулась та, пытаясь успокоиться: сердце девушки неслось галопом. – А что будешь делать ты?
– Притворяться мертвым.
Николь прыснула. Однако потом, встретив взгляд Малика, она поняла, что тот говорил на полном серьезе.
– Уходи, – повторил Малик. – Одно дело – убить полоумного недо-телепата с манией величия, и совсем другое – идти против группы вооруженных до зубов убийц. Уходи, Николь. Бери карту и уходи.
– Но ты…
–
– Что? – нехотя, девушка начала отступать, пряча бластер за поясом. Ей прежней хотелось забиться в угол и расплакаться, в надежде, что этот кошмар когда-нибудь закончится, и кто-нибудь ее спасет. Ей новой, Незабудке, претила же сама мысль о том, чтобы сбежать: она понимала, что Малик был прав, однако, в ее планах пункта «выжить» так-то не было, а потому она могла бы с радостью остаться и умереть в неравной схватке, попытавшись прихватить с собой как можно больше врагов. – В смысле – «квиты»?
– Он поймет, – усмехнулся Малик. – Иди.
И она пошла. Даже побежала, едва разбирая дорогу, что, в принципе, было легко, учитывая, что у коридора не было ни ответвлений, ни дверей. Карта гласила, что они были в служебном отсеке, из которого было два выхода: первый – на мостик, к одному из пультов управления; второй – на мост, тот самый «лифт», протянутый над колодцем смертников, с помощью которого охранники добирались до своих постов. Николь не имела ни малейшего понятия, что делать дальше – куда идти, кого искать – потому как Малик был прав: сейчас «своих» не было. Единственный «свой» сейчас лежал, полумертвый, в коридоре: брошенный всеми и обреченный на единственный возможный финал. Интересно, в какой момент Николь вдруг стало жаль его? В какой момент слезы, струящиеся по ее щекам были, вызваны не ее болью, а чужой?
Николь бежала, давясь рыданиями, во весь опор, пролетая один поворот за другим; больно врезаясь в стену, спотыкаясь и падая, а затем поднимаясь и снова двигаясь в никуда. Она бежала не столько от противников – она не слышала за собой погони – сколько от собственных мыслей: ей казалось, что если она будет бежать достаточно быстро, ветер унесет с собой все ее тревоги и непрошенные думы.
Малик умрет. Возможно, он уже был мертв, и у Николь больше не будет возможность поговорить с ним, увидеть его, понять его. А ведь она хотела этого, хоть и не знала, откуда вдруг взялось это стремление. Ей бы ненавидеть его, презирать или, на худой конец, бояться его, но вместо этого она чувствовала лишь тоску. Ей вдруг стало по-настоящему страшно. Страшно оттого, что человек умирал прямо у нее на глазах, а она ничего не могла сделать: не могла помочь, не могла утешить, не могла спасти; она просто бросила его. Бросила точно так же, как его бросали все на протяжении всей его жизни. Ей было так легко ненавидеть его раньше, когда он был полон сил и могущества! Она с такой легкостью увидела в нем чудовище… И лишь теперь, за миг до конца, она наконец-то узнала в нем своего друга. Того самого мальчишку, которого с самого детства пинали, как заблудшую дворнягу; мальчишку, который был чужим везде, где находился; неприкаянного, израненного изгоя.
Люди не рождаются чудовищами. Чудовищами они становятся, пожив среди других.
Дэвид всю жизнь был один. Непохожий на других, он наверняка и сам считал себя уродом, монстром; считал себя таковым так долго, что вскоре и сам в это поверил. Никто не объяснил ему, кто он такой. Никто не объяснил ему, как пользоваться своим даром. Он внушал другим ужас, но только теперь Николь поняла, что больший ужас испытывал он сам. Ужас от самого себя, от окружающих, от мира в целом. Судьба повернулась к нему спиной, и он лишь ответил ей тем же: Никки не стремилась оправдать его поступки, однако, теперь она хотя бы начала понимать их. И, как всегда, понимание пришло лишь тогда, когда стало слишком поздно.
Наконец, коридор закончился, приведя девушку к развилке: дверь справа, если верить надписи, вела к мостику, лестница вниз слева – к мосту. Недолго думая, Николь повернула направо: какой ей смысл был идти дальше, вслепую? С таким же успехом она могла бы просто продолжать бежать, пока не встретит очередную группу прихвостней
Двери автоматически раскрылись перед девушкой, так что она даже не успела толком попереживать из-за того, что не догадалась забрать у своих мертвых «приятелей» пропуск или ключ карту. Внутри ее ждали еще три трупа с перерезанными глотками: троих хранителей, а это были именно они, судя по одежде, прирезали, как свиней, вспоров им горло. Они сидели в креслах, каждый напротив своих пультов, и пялились пустыми покрасневшими глазами в потолок. Под ними разливалось море крови, в воздухе пахло ржавчиной. Техника же, наоборот, выглядела совершенно нормально: ничего не дымилось, не искрилось, не пищало. Более того, рука одного из операторов замерла на каком-то ключе. Подписи к нему не было, однако, у Николь вдруг возникло нехорошее предчувствие: хранителей определенно убили земляне, ведь только земное оружие оставляло столько крови. Вместе с тем следов борьбы девушка не наблюдала, отчего создавалось впечатление, что хранители просто сидели и выполняли свою работу, а потом спокойно приняли свою участь. Но кто в здравом уме позволил бы убить себя, да еще и так безропотно? И что это был за ключ?
Обойдя одного из безмолвных «часовых», того, который, видимо, отвечал за камеры наблюдения, Николь просканировала взглядом все экранчики, однако, нужного не нашла: Малик, в отличие от нее, выводил все встречные камеры из строя, а потому нужной картинки девушка не могла найти. Камера, под которой она оставила Дэвида не работала. Манипулируя джойстиком, Николь начала «прочесывать» остальные коридоры и после пары минут подобного занятия не выдержала и невесело рассмеялась: буквенные обозначения на записях менялись, но изображение – нет. На каком бы уровне Никки ни находилась, он представлял собой один нескончаемый серый коридорище. Преследователей своих она тоже не обнаружила, что невольно наталкивало на мысль: либо Малику удалось каким-то чудом их остановить, либо они до сих пор были с ним, пытали или добивали его.
Отогнав ненавистную картину из головы, Николь начала перемещаться все ниже и ниже, исследуя каждый доступный ей уголок. Центр управления, который она обнаружила, явно был не единственным: если представить Нокс не в виде карандаша или дерева, как ее учили, а в виде тортика, то ей был доступен лишь один его кусочек, четвертинка, в то время, как оставшиеся три сектора управлялись из идентичных центров. Она была где-то наверху, ближе к «глазури», в то время как все самое интересное было на самом дне, в «яме» – Николь поняла это, стоило ей добраться до камер последних уровней. Сначала девушка не совсем поняла, что происходило на экране: огромное количество людей, грязные, в рванье, беспорядочно метались по коридорам, круша все и всех на своем пути. В ход шло все: железные прутья, камни (ведь нижние уровни, по сути, были сырыми пещерами, вытесанными в камне), провода… Словно бешенные животные, «серые» нападали на каждого встречного, без разбору – друг или враг – стремясь к одной цели: убраться, выйти на свободу. Кажется, Николь поняла, что делал ключ: он открывал двери. Причем, судя по всему, все двери: ведь это объясняло, как Никки смогла беспрепятственно проникнуть внутрь самой защищенной тюрьмы Эстаса.
Другой вопрос: зачем Граф сделал это? Николь нисколько не сомневалась, что за всем стоял именно он, потому как только он мог внушить хранителям выполнить нужные команды, а затем приказать своим избавиться от них. Да уж, видимо, ни Малик, ни Арчер – без разницы, ведь они делили одно тело на двоих – даже не рассматривали возможность возвращения Графа на родину: стали бы они лишать оставшихся в живых хранителей способностей, оставив их абсолютно беспомощными перед лицом Морта?
– Косяк, мальчики, – покачала головой Никки в такт собственным мыслям, продолжая переключаться с одной камеры на другую. Точно вода в тонущем судне, пленники медленно, но верно продвигались вверх, уровень за уровнем, устраняя любого, кто вставал у них на пути. Толпа, безумная, но неистовая, она была неимоверно разрушительной: охранников она затоптала, словно траву, и если бы не поблескивающие в тусклом свете наручи, Николь бы даже не заметила, что среди пленников «ямы» были и хранители. Особо упрямые никак не желали сдаваться и пытались сдержать толпу, остальные же просто бежали в одном с ней направлении.