Фараон
Шрифт:
— Мой телохранитель отнес мой окровавленный меч Октавиану. Моя смерть даст тебе возможность вести переговоры.
Клеопатра вновь поднесла к его губам кубок, потому что не хотела ничего слышать ни о смерти, ни об Октавиане. Закрыв глаза, он отпил чуть-чуть и с усилием проглотил.
— Я мог бы умереть вдали от тебя, пронзенный мечом какого-нибудь низкого иноземца. Но так лучше. Так я смогу унести твой образ с собой в обитель богов.
Клеопатра не хотела, чтобы он успокаивал ее. Она хотела, чтобы он жил. Она снова принялась рвать свою одежду, надеясь, что сможет наложить какую-нибудь волшебную повязку. Она молила его:
—
Антоний вновь остановил ее и притянул к себе, зарывшись губами в ее волосы.
— Счастливейшие времена, — прошептал он, и ее тело обмякло от его горячего дыхания.
Так она лежала, чувствуя, как его теплые губы касаются ее уха, — до тех пор, пока он вдруг не выпустил ее руку.
Клеопатра только теперь осознала, что никогда прежде не ведала истинной скорби, даже после гибели Цезаря, ибо теперь горе обрушилось на нее с небывалой жестокостью. Она и раньше видела смерть и всегда оставалась спокойной. Но теперь, когда ей как никогда в жизни требовалась собранность, горе заполонило ее, и она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала, как Антоний покидает ее, как будто бы и впрямь он уходит прочь. Она пыталась уцепиться за его призрак, но он исчез слишком быстро, и ей показалось, что он смеется, но не над ней, а над кем-то другим. Клеопатре подумалось: «Быть может, это Цезарь пришел за своим командующим конницей и они вместе хохочут над какой-то шуткой? Или же Антоний так скоро узрел все прелести смерти?»
Клеопатра рассердилась. Как быстро освободился он от земных забот, как скоро развязал все их клятвенные узы! Она колотила Антония по груди, как будто этим могла вернуть его к жизни. Может быть, если причинить ему достаточно сильную боль, он очнется от смертного сна? Но ее кулаки впустую ударяли о его грудь.
И тогда Клеопатра обратила свою ярость на себя. Словно безумная вакханка, она размазала кровь Антония по своему лицу, разодрала одежды и стала бить себя в грудь. Она слышала, как ее кулаки ударяются о ребра, видела, как руки ее мелькают в воздухе, но не испытывала боли, лишь странное онемение. Точно дикий зверь, Клеопатра раздирала свою кожу ногтями, которые Хармиона сегодня утром так заботливо накрасила бледно-голубым. Но причинить себе достаточно сильную боль царица так и не смогла, и тогда она сдалась и упала на грудь Антония, на ту грудь, где в прежние времена так часто находила убежище от всех горестей. И возлюбленный ничего не мог дать ей.
Клеопатра слышала крики и шум снаружи. По мере того как приближалась тяжелая поступь, все остальные звуки затихали. Клеопатра узнала мерный топот — так ходят только римские солдаты, этот шаг не спутаешь ни с чем.
Раздался стук в дверь.
— Царица, мое имя Марк Прокулий, и я послан Цезарем.
Хармиона помогла Клеопатре подняться и отойти от тела Антония. Слова, прозвучавшие за дверью, дали царице возможность очнуться и вспомнить, кто она такая и что она обещала Антонию.
— Цезарь мертв, он убит в Сенате двадцатью тремя ударами кинжала. Но если вы намерены доставить меня к нему, я с радостью открою вам дверь.
Хармиона дернула ее за руку, привлекая внимание к себе.
— Марк Антоний сейчас среди богов, а ты — среди живых.
Никогда прежде Хармиона не позволяла себе таких вольностей, даже в те дни, когда Клеопатра была маленькой и непослушной.
—
Хармиона не выпускала руку царицы.
— Подумай о своих детях. И о своем отце, и его отце, и отце его отца, и множестве царей, что были твоими предками.
Клеопатра высвободилась из хватки Хармионы и открыла крошечное окошко. Все, что она видела, — это ремень римского шлема и квадратная челюсть.
— С чем ты послан?
— Ты должна открыть дверь и проследовать с нами.
— Почему?
— Ты должна верить в мудрость и милосердие Цезаря. Он велел мне сказать тебе, чтобы ты была отважной. Освободись из своей темницы, приди к нему и начни переговоры.
— Минутку, господин. — Гефестион закрыл окошко и прошептал: — Ты слышишь, что он говорит? Октавиан желал только смерти Антония. Теперь пришло время просить о милости.
— Почему же он так жаждет начать переговоры, если прежде отвергал все наши попытки? Он хочет заполучить содержимое этой гробницы.
Как может такой мудрый человек, как Гефестион, быть столь наивным?
Клеопатра отворила окно.
— Если твой господин желает вести переговоры, то скажи ему, пусть явится к этой двери и поклянется именем и памятью Юлия Цезаря, что не позволит моим детям лишиться титула и трона. Что касается меня, то я устала от мирской жизни и желаю отправиться в изгнание. Вот мои условия.
— А если он их не примет?
— Тогда передай ему — он получит все, чего так жаждет, но это будет лишь уголь и зола.
Целый час она плакала над телом Антония, ощущая, как оно остывает, а потом в окошке возник новый рот. Это явился Корнелий Галл, обративший против Антония его же войска на Крите.
Клеопатра не стала ждать, пока он заговорит, она сама распахнуло окошко и ядовито прошипела:
— О, Галл, император мертв, но он принял смерть от своей, а не от твоей руки. Так что в конце концов он преуспел там, где ты потерпел неудачу. Ты хочешь отомстить мертвому? Разве на твоих руках недостаточно его крови?
Гефестион, стоящий рядом с нею, вскинул руки, пытаясь утихомирить ее.
— Выслушай его, государыня, — произнес он достаточно громко, чтобы его голос достиг ушей Галла.
— Я пришел от Цезаря с ответом на твое предложение, госпожа. Он просит, чтобы ты сначала покинула свое убежище. Тогда он исполнит твои пожелания.
Клеопатра фыркнула с отвращением:
— Почему он выполнит мои пожелания только после того, как я покину убежище? Он считает меня такой дурой? Если он вообще намерен выполнить мои пожелания, то пусть явится сюда и поклянется мне в этом. Почему он не приходит сам, а присылает гонцов? Он боится увидеть меня?
— Он занят делами города, госпожа.
Ее города. Ее города!
— Какое дело может быть более важным, чем переговоры с правительницей города?
Клеопатра захлопнула окошко.
— Вот видите, чего он добивается? Он думает, что сможет уговорить меня открыть двери. Тогда он получит все, что ему нужно, а мы окажемся в плену или будем убиты.
— Император полагал, что нужно вести переговоры, — кратко бросила Хармиона.
— При его жизни ты не очень-то доверяла его суждениям, Хармиона. Неужели после смерти он так возвысился в твоих глазах? — Клеопатра повернулась к Гефестиону и прошептала: — Готовь огонь.