Фантом
Шрифт:
Также он читал запоминающиеся строчки:
Я жизни не боюсь. Своим бодрящим шумом
Она дает гореть, дает светиться думам.
Тревога, а не мысль растет в безлюдной мгле,
и холодно цветам ночами в хрустале.
Но в праздности моей рассеяны мгновенья,
Когда мучительно душе прикосновенье,
И
Как спичку на ветру загородив рукой...
Пусть это только миг... В тот миг меня не трогай,
Я ощупью иду тогда своей дорогой...*
(* стихи Иннокентия Анненского)
Живительная сила лесного воздуха зарядила нас энергией для предстоящей работы. Грибов попадалось достаточно много. А также мы успели полакомиться орехами.
У горной речушки ослепительно синего цвета Щедров в очередной раз меня удивил. Он быстро соорудил удилище из тонкого прямого ствола орешника. В качестве лески использовал расплетенную, распущенную на отдельные нити веревку, а крючок загнул из проволоки. Грузилом стал камень, а поплавком сухая камышинка. На что мы ловили, уже не помню. Помню лишь как ловко Щедров подсекал рыбешек. Уже спустя час в нашем котелке плескались белячки, хариус, и прочие местные представители рыбного царства.
А когда в котелке закипела уха, мы сидели, любуясь на эти чарующие места, восторженный Щедров что-то декламировал, а аромат из котелка смешивался с запахами разнотравья.
Когда мы поели ушицы и примостились отдохнуть, Щедров, глядя на готовящийся к колыбели молчаливый лес, произнес пушкинские строки:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью
Ум сомненьем взволновал?
Произнеся эти строки, Щедров, как-то весь сник и загрустил.
Когда я спросил, чем вызвана его печаль, он ласково посмотрел на меня. А потом, глядя на бегущую сапфировую дорожку реки, сказал:
– Чую, немного мне осталось пребывать на этом свете. Тоска жжет и на сердце тяжело.
Я пытался как-то успокоить его, обращал внимание на замечательный рубиновый вечер. Но он смотрел на меня внимательными миндалевидными глазами, и в них таилась печаль.
И тогда меня прорвало. Я рассказал все этому человеку. Я просто доверился ему.
Рассказал, все как было. Как меня арестовали. И то, что я почти ничего не помню из тех событий, которые были до ареста, плохо помню кто я, откуда, дымкой тайны подернуто мое детство, юность. Знаю, только что
Слезы стояли на моих глазах. Я долго и искренне говорил. Умолчал лишь о задании, которое мне дали, так как не хотел отталкивать от себя такого замечательного человека.
Щедров внимательно и серьезно смотрел в мои глаза, а потом спокойно произнес фразу, которая меня поразила:
– Да, я все знаю. Я знаю, что вы живете в этом мире не так давно. Я это чувствую энергетически. Я это почувствовал еще в тот день, когда мы с вами познакомились. А потом, когда вы ночью спали, я подошел к вам, поднес к голове руку и все узнал.
Мне казалось, что от этих слов, от пронизывающих меня зорких, даже жгущих глаз Щедрова, я сейчас потеряю сознание.
Он меня ободрил улыбкой и участием, положив свою руку мне на плечо.
– Бедный, бедный Роман Геннадьевич. К сожалению, помочь я вам мало чем смогу, голубчик. Я не знаю кто и зачем создал вас, дал вам жизнь, вызвав из небытия. Вы фантом, призрак, ставший человеком, обретший материальную оболочку. Вы астральная копия какого-то другого человека. Возможно, вполне реального Романа Шарова. Я слышал о таком писателе.
– Как? – опешил я. – Значит я не настоящий Роман Шаров? Так кто же я? Ах, да…. Но, как это - фантом? Разве можно создать фантома и оживить его?
Щедров кивнул.
– Можно. У каждого из нас могут быть фантомы – астральные копии. При этом каждый фантом полностью схож с оригиналом. Бывает такие фантомы создаются умственным усилием. Например, вспомнили, как хорошо сидели на горке и любовались рекой, мысленно возвратились на это место и попытались воссоздать обстановку. Этим вы порождаете фантом – своего двойника именно на том самом месте у реки, на холме…, впрочем, не буду вас утомлять сложными восточными учениями и оккультизмом. До встречи с вами я и сам не очень то в это верил. Теперь понимаю, что это возможно.
– И что же мне делать?
– встревоженно спросил я.
Он улыбнулся.
– Самое главное – не отчаиваться. Коль вы пришли в этот мир – пройдите его до конца, примите на себя все его трудности, примерьте его одежду. Ведь нужна немалая смелость, своего рода безуминка, чтобы сохранить в наше время свою душу нетронутой, чистой, незамутнённой.
Он встал, отряхиваясь и пригласил пройти к воде, уверяя, что шум реки у камней сделает нашу речь неслышимой.
Я сказал, что мы абсолютно одни и опасаться нечего, но, когда мы спускались, Щедров заметил:
– Роман Геннадьевич, вы еще наивны и простодушны. Неужели вы думаете, что начальник лагеря отпустил нас только вдвоем, без охраны и сопровождения. Я слышал - все время за нами шли. Был шелест веток, треск сучьев под ногами. Такого как я оставлять одного, без наблюдения – опасно!
Когда мы сели на камнях у вечерней, с отблесками рдяного солнца, воды, он продолжал:
– Мне уже недолго осталось. Я знаю, зачем вы со мной, догадываюсь о задании.
Я тут же бросился извиняться, говорил, что виноват перед ним, но он остановил меня жестом.