Фантазеры
Шрифт:
— Похоже, ты, Юрий, целую систему продумал. Скажи о главном.
— Главное — ребята привыкли узнавать новое, и надо, чтобы они, не потеряв разгона, научились делать скучные и обыденные вещи.
— Ты думаешь, такое возможно?
— Думаю. — Доватор остановился, нагнулся, слепил увесистый снежок и запустил его к вершинам кленов. — Думаю, — повторил он.
Тяжелые хлопья упали с потревоженных ветвей.
— Как ты это себе представляешь?
— Готовый распорядок дня я еще не составил, но представь: установлена связь между флотом и Министерством высшего и среднего образования. Я думаю, министры смогут договориться.
Лучшие специалисты из матросов, разумеется, те, которые хотят, начинают, кроме изучения своей флотской специальности,
— Заочное отделение на флоте?
— Заочное? Не совсем. Офицеры смогут проконсультировать по многим предметам технического вуза.
— И выездная сессия на флоте?
— А почему нет? Политработники возьмут на себя гуманитарные предметы.
— Техники, это я еще понимаю, но гуманитарии… Зачем они флоту?
— А ты попробуй посмотреть пошире. Во-первых, гуманитарии нужны стране. Во-вторых, и они помогают формировать личность. Чем выше общая культура, тем человек проще усваивает знания. Кроме того, это может повысить и психологическую устойчивость человека во время дальнего похода. Пойми, если дать человеку возможность пусть немного заниматься тем, чем он хочет, он и остальное будет делать быстро и хорошо.
— Значит, всеобщее высшее образование?
— Почему всеобщее? Высшее для тех, кто хочет. Ведь к нам приходят ребята такие же, какими были мы, когда поступали в училище. Всеобщего высшего пока не будет. Одни вообще не собираются поступать в институт, другие, попробовав, разочаруются и решат, что вуз не для них, и будут без обиды жить дальше. А пока получается так: мальчик, не прошедший по конкурсу, обычно твердо уверен, что на вступительных экзаменах с ним поступили несправедливо. Плохо, когда человек считает себя ущемленным и начинает самоутверждаться за счет окружающих, как это делал поначалу тот же Столбов.
— Ты думаешь, что возможность заниматься по вузовской программе сразу решит все проблемы? Пойми, если ему уж так заниматься надо, то где он раньше был, чего школу с золотой медалью не кончал? А тут ему первый раз в жизни серьезное дело поручили, так он с ходу вспомнил, что ему учиться хочется. Не волнуйся, мы его учим, может быть, самому главному в жизни учим, ты меня извини за высокий штиль, но мы его учим долг Родине отдавать.
— Согласен. Но, Клемаш, мы в идеальном положении. Мы вынули человека из привычной среды, и он в нашем полном распоряжении не один год. За то время, знаешь, какого парня можно вылепить.
— Вижу перед собой. Правда, на это дело государство побольше времени и денег потратило! А что получило? Капельку инженера, немножко моряка и уж, безусловно, фантазера.
— Знаешь, Клемаш…
— Знаю. Тоня идет.
— Ну с тобой поговоришь всерьез.
— Еще бы. Тоня идет. Может, это и есть самое серьезное.
— Может быть, ты и прав, Клемаш.
На этот раз Тоня сама взяла его под руку на территории госпиталя.
В Ленинград из Москвы лучше всего ехать вечерним поездом. Посмотришь в окно, и можно спать. Только в прощании всегда есть немного надрыва. На перрон надо приходить одному, но Клемаш уперся. Чемодан — в купе, немножко туда-сюда вдоль вагона.
— Юрка, ты зачем в Ленинграде хочешь неделю гробить, пожил бы в Москве. Или боевой поход по местам юношеских побед?
— Отчасти и так. А отчасти хочу сделать несколько почетных кругов вокруг Военно-морской академии. Я иногда думаю, что, если бы у меня за спиной уже была академия, может, не потребовалось бы «героическое» глотание газов…
— Ого, это основательная мысль. Будешь делать круги, меня вспоминай.
— Это без юмора?
— Какой тут юмор. Я представитель центра, мне надо умным выглядеть. И может, меня честолюбие распирает…
— Загибаешь, Клемаш. Количество звездочек на погоне тебя волнует лишь с одной точки зрения: сколь часто первому надо руку к козырьку прикладывать.
— Все ты знаешь, только
— Ну тогда тянись, Клемаш. Может, мы еще посидим вместе на лекциях.
— Может.
Поезд тронулся плавно, без гудка. Поезд шел в Ленинград. В Ленинграде пройдет последняя неделя отпуска. Поезд шел в Ленинград, но Доватор знал, что впереди его ждет океан.
Часть четвертая
КАК МЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ
Решетка Летнего сада и снег. Больше ничего, но сразу ясно, что идет война. Гравюра прислонена к стене. Батя голову наклонил и смотрит на гравюру так, словно то не его работа, словно он только меняет листы, показывая школьному другу черно-белые оттиски.
И мастерская на втором этаже почти развалившегося дома тоже не его, и Альбина стоит у стены и смотрит, словно видит все в первый раз. И Батя вовсе не ее муж, с которым она нянчится уже пять лет. Трудно быть женой художника, если быть настоящей женой.
Доватор смотрит на гравюры, и хотя у него на плечах уже погоны капитан-лейтенанта, а позади и дальний поход, все равно он чувствует себя мальчишкой.
Юрка смотрит на гравюры, и ему не верится, что это сделал Батя, с которым они столько лет вместе просидели на одной парте. Тот самый Батя, который рисовал ковры на толе с лебедями и беседками, и они вместе торговали ими на базаре, потому что и Бате и Галине Павловне нужно было питаться получше.
Галина Павловна умерла почти сразу после того, как Батя закончил Академию художеств, и очень обидно, что нет ее сейчас в мастерской и она не видит, как здорово сын работает. На такое она не рассчитывала, она только хотела, чтобы он голодным не сидел. Впрочем, с финансами у Бати и сейчас, кажется, не очень густо.