Фанатка
Шрифт:
— В рот, говорю, взяла, — повторил он. — Один раз. Больше ничего и не было.
— И ты не мог сказать «нет»? — Майк обернулся к нему. И поспешно добавил заговорщицким тоном, от которого у Питера скулы свело: — Я не к тому, что у меня самого получилось бы отказаться.
— Я был пьян.
— Превосходное оправдание.
— И она — самая ярая моя поклонница.
— Час от часу не легче.
— Положение становится все хуже, — сообщил Питер. — Она звонила мне прошлым вечером.
— В квартиру?
— Ну да.
Майк вернулся с балкона в комнату. Питер видел выражение его лица, когда тот прошел мимо. Будь Майк врачом, он бы поставил самый неутешительный диагноз.
— Немало я на своем веку повидал спятивших девок, — сказал он.
— Что это должно означать? — Питер последовал за ним в гостиную.
— В Мэдисоне ты позабавился сам, — пояснил Майк, — но сейчас отменно поимеют тебя.
Весь мой мир
Когда он пришел домой, Джулианна сидела за столом, перед ней были разложены юридические бумаги. Она держала ручку как сигарету; не какую-нибудь дорогую, с золотым пером, сообразно ее должности окружного прокурора, а самую что ни на есть простую шариковую, что стоят доллар двадцать девять центов за дюжину в соседнем магазине канцелярских товаров. Зато кончик такой ручки можно без зазрения совести грызть, и не жалко, если колпачок упадет на пол, и там его разгрызет Гручо.
— Когда ты намеревался мне рассказать? — спросила Джулианна, чуть только Питер вошел в квартиру. — О том, что ты увольняешь Майка, — пояснила она на случай, если он не понял.
— Я Майка не увольняю.
— Но то письмо…
Питер поставил себе стул рядом с женой, сел, подался к ней поближе:
— Произошла ошибка.
«Все — одна сплошная ошибка», — промелькнуло у него в голове. Крупнейшая ошибка его жизни.
— Как можно отправить кому-то факс по ошибке? — не поверила Джулианна.
— Когда ты сказала, что Майк заходил…
— Он тревожился о тебе.
— Я понимаю, но… — Питер умолк, не придумав, что дальше врать.
— Я знаю, каким ты становишься, когда заканчиваешь книгу. Ты живешь в своем выдуманном мирке и напрочь забываешь о мире настоящем, о реальных живых людях.
— Джулианна, я не забываю. Никогда. Ни на минуту.
У нее навернулись слезы, и Питер внезапно осознал, что никогда не сможет рассказать ей правду. Нельзя, чтобы Джулианна узнала. Разбить ей сердце — непростительно; заставить ее плакать — величайший грех.
— Вы с Кимберли — весь мой мир, — сказал он честно.
— И Гручо?
— И Гручо тоже.
Джулианна шмыгнула носом и крепко обняла мужа. Он поцеловал ее в лоб.
— Я так тебя люблю, — сказал кто-то из них двоих.
Ад из серого кирпича
Номер пятьсот семьдесят пять.
Шестая Ист-стрит.
Чуть
Поднявшись по четырем ступенькам к парадной двери — очевидно, эту дверь уже не раз взламывали, такая она побитая, — Питер поискал квартиру 5Б на панели домофона. Вряд ли этот домофон работает… И тут Питер сообразил, что не знает фамилию Дины.
Он прошелся взглядом по номерам квартир — совершенно не ожидая, что в квартире 5Б будет значиться жилец по фамилии Бейли. Это же фамилия Анжелы из романа. Здесь проживал — верней проживала — «Дж. Бейли». Инициал «Дж.» не имел смысла, однако Питер не сомневался, что это она. Дина.
Задаваясь вопросом, когда и как все закончится — как он сам заставит этот нелепый кошмар закончиться, — Питер хорошенько подумал, стоит ли жать кнопку домофона. Не стал связываться, а толкнул входную дверь. Она оказалась не заперта.
На лестнице пахло серой. Краска на стенах облезла, металлические перила были грязные, липкие, на ступенях тоже несусветная грязь. Питер мог бы поклясться, что слышит отзвуки чужой боли, когда мимо прочих квартир он подымался на самый верх. За дверьми кого-то пытали, раздавались приглушенные стоны и звуки разрываемой плоти — а может быть, Питеру всего лишь казалось, будто Дина заслуживает того, чтобы жить в аду.
Дверь ее квартиры была свежевыкрашена в ярко-голубой цвет — любимый цвет Анжелы. И металлический номер — 5Б — сиял, как будто лишь на днях был куплен в магазине. Даже шурупы, на которых держались буква с цифрой, и те выглядели так, словно их совсем недавно приворачивали отверткой, при этом слегка поцарапав.
Питер дважды стукнул в эту ярко-голубую дверь.
Мгновение спустя, а то и раньше, дверь открылась. Можно подумать, Питера ждали, точно зная, что он идет. Дина была босиком, в свободных джинсах и старенькой короткой безрукавке. Она стояла на пороге своей квартиры, в упор глядя на Питера, и ее зеленые глаза горели яростью. Ни слова не промолвив, Дина тряхнула головой и открыла дверь шире, разрешая Питеру войти. А затем с отвращением грохнула ею, закрывая.
Едва защелкнулся замок, Питер схватил Дину за горло и толкнул к ближайшей стене.
— Ты соображаешь, что делаешь?! — заорал он, сжимая ей горло, вдавливая большой палец в нежную податливую плоть под подбородком, осознавая, какая же она хрупкая, беззащитная, как легко он мог бы сию минуту покончить со всем этим — стоит лишь нажать посильнее. Вероятно, все-таки Дина кое-чему его научила по части насилия.
Она попыталась ответить: сразу не удалось. Затем Дина с трудом выдавила — хрипло, сдавленно, невнятно:
— Трахни меня.
Питер ушам своим не поверил. Снова шарахнул ее о стену.