Фальшивые друзья
Шрифт:
— Так-то оно так, Йорг. Но почему-то мне все это кажется довольно глупым. Да и особой разницы с делами Винтерфельда я не вижу. И тут, и там насильственные акции. Что хорошего в том, чтобы мордовать людей до полусмерти, а то и до смерти?
— Пожалуй, ты просто не понимаешь, что к чему, а я ведь тебе уже разъяснял. Винтерфельда я хочу послать к чертям, потому что он мешает осуществлению истинных идеалов националистского движения. А мы повернем острие борьбы против еврейства и всякой иностранной нечисти. Вот в чем разница.
Да, прижал меня Йорг. И как только меня угораздило связаться с ним в свое время?
— Знаешь что, Йорг? У меня есть идея. Давай сперва смоемся от Винтерфельда, а там посмотрим. Над твоим предложением касательно клуба мотоциклистов дай мне подумать еще немного.
Чертовски трудно мне было почему-то идти против Йорга. Но избавиться от членства в винтерфельдовской организации надо было в любом случае. Прочь оттуда, прочь! Потом все как-нибудь образуется.
— Вот и хорошо, сразу бы так и решил! — обрадовался Йорг. — Одно я тебе скажу: не вздумай болтать. Язык за зубами, понял? Если Виитерфельд что-нибудь заметит, мы пропали. Тогда нам обоим крышка. Эта свинья хладнокровно прихлопнет и тебя и меня за милую душу и не поморщится при этом.
Спустя две недели я снова увидел Хонштайна стоящим спиной к двери камеры. Как и в прошлый раз, меня опять назначили в караул. Очередь моя была только через месяц, но я с разрешения начальства поменялся с одним солдатом.
Итак, Хонштайн все еще находился в кутузке. Интересно, как он чувствовал себя в заключении? Бывало даже и так, что заключенные вешались в своих камерах. Тем удивительнее было увидеть, когда я заступил в караул, что камера Хонштайна похожа на цветочную лавку — повсюду стояли букеты красных гвоздик, роз. Несколько кружек и банок были заняты цветами. Письма, бандероли, пакеты лежали стопкой на столе. Откуда взялось все это?
Любопытство разбирало меня, и, когда узника увели во двор на обязательную прогулку, я заглянул в камеру. Со всех уголков страны — из Эссена, Дортмунда, Гамбурга, всевозможных небольших городов и местечек — пришли открытки с добрыми пожеланиями и призывами продолжать борьбу. Всюду лежали книги, брошюры, бандероли и посылки с продовольствием, сигаретами. Чего там только не было! С ума сойти, откуда, от кого? Спросить, что ли, у самого арестанта?
Мне нелегко далось решение задавать ему вопрос, но я пересилил себя:
— Скажи-ка, Хонштайн, как все это попало сюда?
Он улыбнулся:
— Не ты первый об этом спрашиваешь. А все очень просто. Активисты Объединения демократически настроенных солдат оповестили общественность через печать, рассказали, за что меня отправили за решетку. Сообщение появилось в нескольких газетах, после чего многие люди стали выражать свою солидарность со мной.
— Как же это понять: выражают солидарность, даже не зная тебя лично?
— Да им и не надо знать. Главное, известно, о чем идет речь и почему я сижу под замком.
Мне вспомнились слова Радайна, который растолковывал нам положения закона о воинской службе и комментировал его.
— Ведь ты же знал, что тебя ждет, если будешь участвовать в политических мероприятиях, не снимая формы?
— Конечно,
— Может быть, и прав. Но одного я все же не понимаю.
— Чего же?
— Почему тебя засадили, а те остаются на свободе?
— Кое-кто в этом заинтересован.
— При чем тут интерес? Ведь есть же законы, а они одинаковы для всех.
— Дело именно в интересе. В отличие от неонацистских организаций наше Объединение демократически настроенных солдат кое-кому сильно не по душе. А сколько у нас в бундесвере сторонников НДПГ! И никто из них не боится за свою карьеру, не опасается судебных преследований. Ваш приятель Винтерфельд, лейтенант бундесвера, выставляет от национал-демократической партии Германии свою кандидатуру на выборах в бундестаг. И никаких проблем в связи с этим у него не возникает.
Я прищурил глаза, слушая Хонштайна. Вспомнил, что Вилли, по существу, говорил то же самое.
— Но берегись, если ты профсоюзный активист или коммунист, — продолжал мой собеседник.
— А откуда мне знать, может быть, то, что приходится слышать от таких, как ты, тоже пропаганда?
— Нет, Крайес, это не пропаганда. Сколько позорных случаев в бундесвере! Разве ты не слышал о символическом сожжении евреев, устроенном слушателями академии бундесвера в Мюнхене? Министр обороны по этому поводу заявил, что происшествие носит случайный характер. А когда нацистские объединения устраивают слеты и на них являются офицеры бундесвера — это тоже случайные явления?
— Ты действительно думаешь, Хонштайн, что все это делается с разрешения высшего командования бундесвера?
— Уверен.
— Гм. Как-то все это не укладывается в голове…
— Ну, Крайес, долго же ты беседовал с нашим узником, — заявил мне дежурный унтер-офицер, когда я вернулся в караульное помещение. — Уж не убедил ли он тебя в торжестве идей мира во всем мире?
— Да отстань ты, не твое дело! — отмахнулся я, уселся за стол дежурных и принялся листать иллюстрированный журнал.
После полудня в казарму неожиданно явилась целая компания офицеров.
— Что им тут понадобилось в воскресенье? — поинтересовался я у унтер-офицера Бангена.
— Они проводят очередную встречу в офицерском клубе, — ответил он. — Собираются, кстати, каждый месяц — это тебе, как дежурному, надо знать на будущее. Подъедет еще частный автобус «фольксваген», пропуск выписан на имя майора Блашке. Машину можешь не контролировать. Все ясно?
Я сделал контрольный обход территории и перед офицерской столовой увидел автобус, о котором говорил Банген. Наверное, он только что въехал. Чем-то меня эта машина заинтересовала. Почему ее можно не контролировать?