Еврейское такси

Шуля-Табиб Владимир

Недавно я прочел, что в Японии, где никогда не было евреев, появился антисемитизм. Какая прелесть: антисемит-заочник!

Обо всем этом я думаю по дороге из Боро-парка в Квинс. Размышления мои внезапно прервал радиовопль: один из наших шоферов-музыкантиков заблудился. Парень тот вообще легко теряется в экстремальных дорожных ситуациях, к тому же плоховато видит и еще хуже ориентируется.

— Ребята! Я в Лонг-Айленде, но дальше дороги не знаю, и карты нет!

— Спроси у кого-нибудь.

— Не могу, я на хайвэе.

— Сойди на ближайшем экзите, — басит Шломо, — и спроси.

— Я ж тогда не смогу обратно попасть на хайвэй! — чуть не плачет Изя.

— О'кей! — вмешался Иосси. — А

на каком ты хайвэе?

— А хер его знает!

— Какие сайны тебе попадаются?

— Номер 38, 39.

— Дурак, что мне твои номера, когда ты не знаешь, какой хайвэй!

— Названия какие? — уточняю я.

— Не успеваю читать на такой скорости! Не знаю! — вопит Изя.

— Поц, хайвэй свободный, машин немного?

— Да.

— Так езжай медленней, чуть притормози перед сайном и читай!

— Понял… Хайтингтон!

— Твою мать! — взрывается Шломо. — Это же Лонг-Айленд-экспресс-вэй, а тебе надо Норзерн Парквэй!

Начинается коллективный вывод Изи на нужную ему дорогу. Изя окончательно запутывается, посылает всех подальше и начинает самостоятельный поиск. Выехал он в 10 утра, добрался до цели к пяти вечера. Он горд и счастлив, но не понимает, почему недоволен клиент. А клиент недоволен тем, что куры, привезенные Изей, за время его путешествия приобрели несколько несвойственный свежему мясу запашок.

На следующий день Иосси долго объяснялся по телефону с клиентом, наконец, сморщившись, сообщил, что мясник на этом деле потерял 500 долларов и хорошего постоянного покупателя, в наших услугах больше не нуждается. Хозяин тоже велел передать, что не нуждается в услугах Изи. Бедный Изя в расстройстве так рванул, что забыл о светофоре и врезался в новенький «бьюик»…

Самый яркий еврейский праздник, по-моему, Пурим. Хотя, говорят, и не самый главный. На Пурим евреи пьют не слабее русских. Вильямсбург выглядит как рождественная елка, по улицам толпами ходят ряженые, шумит развеселый еврейский карнавал. «Арабы», «римские воины», «ковбои» — и у всех развевающиеся пейсы. Впрочем, это развлекается молодежь, тинейджеры. Взрослые в традиционных черных костюмах, но все веселые, нарядные, крепко поддатые. Костры, много костров на тротуарах, прямо посреди улиц: евреи с торжествующим хохотом жгут чучела своих заклятых врагов — не сегодняшних, а еще библейских. Во злопамятные!

Серьезные лица только у полицейских, их главная забота сегодня — следить, чтоб празднующие евреи по пьянке не спалили сами себя, бывает и такое.

Мы с невероятным трудом проползаем меж гуляющих толп, возим одних евреев поздравлять других. Они заказывают машину на 2–3 часа, и мы возим их по друзьям и знакомым, к родственникам в Боро-парк, Сигейт, по Вильямсбургу, в Краун-Хайтс, Вашингтон-Хайтс…

Я уже три часа вожу двоих — одному лет тридцать, другой белоснежный старец. И с каждым визитом они все пьянее, молодой все пытается меня в чем-то убедить, но поскольку все время сбивается с английского на идиш, я его плохо понимаю. Главное все же уловил: да, если я еврей, то почему не пьян и не весел, почему работаю в такой день. Мне нечего ему ответить, и я молчу. Хотя и начинаю злиться: кто бы тебя возил, если не я? Ты зачем заказывал машину именно в еврейском кар-сервисе? Знал ведь, что все шоферы в нем евреи. Какого черта ты мне травишь душу? Садись на негра или испанца, коли хочешь, чтоб и я праздновал!

Сорок долларов они уже наездили, уже полночь, а конца не видать. Они заходят в очередной дом, бросив мне: «Пожалуйста, подождите».

Жду их час, другой, потом, не выдержав, связываюсь с диспетчером:

— Иосси, клиенты не выходят третий час. Что будем делать?

— Где ты их взял, помнишь?

— Марси-авеню, угол Пенн-стрит.

— Завтра разберемся, ехай домой. Бай-бай!

На

Бруклин-Квинс экспресс-вэй машин почти нет, полиция уже давно спит, я лечу под 70 миль в час. Триста лошадей моего «танка» работают так тихо, что слышно шуршание покрышек по шоссе.

И растет во мне горечь.

Кто я? Почему мне невесело среди общего веселья? Где мои праздники? Раньше были 1 мая, 7 ноября, 23 февраля. Их теперь не празднуют даже на родине — да и где она, моя родина? Там, где родился, где похоронены моя мама, бабушка, дед? Почему один дед? Потому что второго родина расстреляла в в 38-м году, и никто не знает, где его могила. Был он шорником, делал хомуты для лошадей. Родине же нужен был один огромный хомут на всех, а он этого не умел. И родина не скрывала своей нелюбви ко мне.

Так где же она? В Израиле? А там разве не то же, что и здесь? Чужие люди говорят на чужом языке, молятся чужому богу и не любят меня не за то, что я еврей, а за то, что, по их мнению, недостаточно еврей.

Или родина здесь, в Нью Йорке, где собрались отовсюду дети разных народов, которых не любит их родина, и потому они все равны? Впрочем, и те из наших, кто приехал лет на 30 раньше нас, считают себя куда РАВНЕЕ и уже бурчат: «Понаехали тут»…

Праздничная ночь. Шумят, никак не угомонятся еврейские районы.

Я сижу один после тяжелого рабочего дня, молча гляжу на опустевшую бутылку джина — праздную не мой праздник. Скоро утро.

Господи, прости мне мою бессильную злость. Впрочем, если я никто, то кто же мой Господь?

…Утром мои клиенты пришли в офис, без споров, не торгуясь, расплатились за вчерашнее, извинились:» Прости, брат, мы забыли про тебя, ведь был Пурим!»

В этот славный, на редкость прохладный денек с утра не было ни одного стоящего заказа — так, мелкие трехдолларовые поездочки. От нечего делать я рассказал Иосси хороший английский анекдот. Иосси долго смеялся, даже записал его в свой блокнот. И не забыл отблагодарить: первая же поездка за город, в Монтиселло, досталась мне, хотя и не совсем в очередь. Мало того, что этот маршрут выгоден — там красивейшие места в горах. Скалы, лес наверху, изумительные озера — Америка времен Фенимора Купера, только крест-накрест перевитая хайвэями, как пулеметными лентами. Вот туда я везу молодую американскую семью ортодоксальных евреев. Им лет по 27–28, с ними гора чемоданов и четверо «идэлэ» от 2 до 6 лет. Родители — славные ребята, веселые, образованные и не слишком закомплексованные религиозными догмами. Мы быстро разговорились. Их предки оказались моими земляками, но сами они родились в Америке, и о Белоруссии не имели ни малейшего представления, для них это терра инкогнита, земля неведомая.

К моему удивлению, посыпались вопросы — я как-то уже успел привыкнуть к тому, что молодых евреев земля их предков особенно не интересует, а тут — рой вопросов!

Задавала их, главным образом, она — очень миловидная женщина. В зеркале заднего вида прямо-таки полыхали прекрасные черные глазищи, словно она только что сошла со страниц Библии. Муж больше посмеивался в бороду, накручивал на палец пейсы, изредка вставлял словечко-другое.

— Беларусь далеко от России? Это большая страна? Что, девять миллионов населения? Ага, это немного больше, чем в Нью Йорке… Как весь штат Нью Йорк? А как там живут евреи? А русские, то есть белоруссияне? Сколько получает врач? А хороший адвокат? У тебя в этой Белорашен была своя машина? Что, мотоцикл? Так ведь он дороже машины, ты, наверное, был богатым человеком? Что ты говоришь — в сорок раз дешевле? Постой, постой, у вас там мотоциклы дешевые или машины дорогие? А бензин? А образование? А еда? А кошерная еда? Как так нет кошерных магазинов? Что же ты ел? Понятно. А в больницах как кормят?