Еврейское остроумие
Шрифт:
— Трудно быть еврейским писателем, — сказал ему Дик. — Тебе придется сорок лет ходить из дома в дом, переезжать из города в город и повсюду предлагать свои рукописи.
— А потом? — заинтересованно спросил новичок.
— Потом? — переспросил Дик. — Потом ты более или менее поймешь, что значит быть еврейским писателем.
Артур Шницлер пришел с писательского собрания. Кто-то из друзей спросил, как там было, на что Шницлер ответил: "Если бы там не было меня,
Артур Шницлер: "Наука — это то, что один еврей списал у другого".
Тристан Бернар: "В раю климат, конечно, получше, но в аду наверняка лучше общество".
Дирижируя оперой Рихарда Штрауса, Лео Блех внес в ноты некоторые исправления. Штраус возмущенно крикнул из зала:
— Кто это написал — вы или я?
Лео Блех:
— Слава Богу, вы!
Дама, заказывая знаменитому берлинскому импрессионисту Максу Либерману свой портрет, озабоченно спросила, будет ли портрет действительно похож на оригинал.
— Я напишу вас более похожей, чем вы есть! — пообещал Либерман.
Даме, которая слишком часто перебивала его во время сеанса, Либерман сказал:
— Еще одно слово, и я напишу вас такой, какая вы есть!
Художники Лессер Ури и Либерман некоторое время дружили. Потом они поссорились. Однажды Либерману передали, что Ури хвастается, будто автором нескольких работ, подписанных Либерманом, на самом деле является он, Ури.
— Покуда он утверждает, что написал моикартины, мне не из-за чего волноваться, — сказал Либерман. — Но если в один прекрасный день он заявит, что это я написал егокартины, я тут же подам на него в суд!
Некто пожаловался Либерману, что дорогая работа Ван Гога, которая висит у него над кроватью, оказалась подделкой. Либерман его утешил:
— Не важно, кто у вас надкроватью. Главное, кто у вас вкровати.
Профессор медицины заказал свой портрет Либерману и попросил ограничиться двумя сеансами.
— Я же не требую от своих пациентов, — сказал он, — чтобы они дважды являлись ко мне за диагнозом.
— Это не одно и то же, — возразил Либерман. — Если вычто-то запорете, это прикроет зеленая травка. Если же ячто-то запорю, это будет висеть на стене.
Либермана спросили:
— Почему художники всегда
— Для того, — объяснил Либерман, — чтобы знатоки искусства это заметили и не вешали картину вверх ногами.
1932 год, Берлин. Рядом с домом Макса Либермана находилась вилла, в которой разместилась школа командного состава СА. Однажды один из штурмовиков наблюдал через забор, как Либерман пишет картину. Наконец он обратился к живописцу:
— Для еврея вы, господин профессор, вполне прилично пишете.
На что Либерман ответил:
— Для штурмовика вы вполне прилично разбираетесь в искусстве.
Когда Гитлер пришел к власти, Либерман так отозвался о политическом положении в стране:
— Я не могу столько съесть, сколько мне хотелось бы вырвать!
Либерман с грустью спросил у банкира Карла Фюрстенберга:
— Вы уже знаете, кто сегодня умер?
Фюрстенберг ответил:
— А меня всякий устраивает.
В 1930 году Либерман и Фюрстенберг прогуливаются по Тиргартену, им обоим уже за восемьдесят. Мимо проходит хорошенькая девушка. Оба оглядываются на нее, и Либерман вздыхает:
— Где наши семьдесят, Фюрстенберг!
К банкиру Фюрстенбергу является посланник кайзера: Его Величеству хотелось бы как-то наградить банкира. Фюрстенберг категорически отказывается, посланник настойчиво его уговаривает. Наконец Фюрстенберг говорит:
— Ладно, одно желание у меня есть. Но я сомневаюсь, что Его Величество сможет его выполнить. Я хотел бы стать советником евангелической консистории.
О жене министра финансов, которая явилась на бал в глубоком декольте, Фюрстенберг отозвался так:
— Она напоминает мне своего супруга: тот тоже всегда приходит ко мне с незакрытым дефицитом.
К своему дню рождения Фюрстенберг попросил у всех родственников фотографии, вклеил их в альбом и принес его в свой банк. Там он показал альбом швейцару и строго сказал:
— Если придет один из этих, меня на месте нет!
Фюрстенберг взял своего сына в компаньоны.
— Хорошо ли это будет — отец и сын в одном деле? — спрашивают его.
— Не беспокойтесь, — отвечает Фюрстенберг, — мы поделили обязанности: сын отказывает в кредите ниже десяти тысяч, а я — выше десяти тысяч.
Фюрстенберг получил запрос из финансового ведомства: "Мы не видим доходов от сомнительных объектов". Фюрстенберг ответил: "Я их тоже не вижу".