Это было в Коканде
Шрифт:
Поглаживая ладонью страницы своей французской книжки, она смотрела на Юсупа, точно надеясь разгадать что-нибудь по выражению его лица.
Ей казалось, что, пройди та ночь по-другому, Юсуп остался бы тогда в Коканде и не поехал бы в этот проклятый Беш-Арык… И кто знает? Вся ее жизнь, может быть, сложилась бы иначе… И его также!
И, как часто это бывает, неосуществившееся прошлое, случайное и нелепое, сейчас представлялось ей поэтичнее и даже разумнее, чем это было на самом деле. Воспоминание и время приукрасили эту короткую ночную сцену.
Она искренне пожалела о своем прошлом, задумалась и уронила книгу с колен.
– Ну, о чем же ты хотела меня спросить?
–
– Ты вспоминаешь о Садихон?
– сказала Варя.
– И да и нет, - с облегчением ответил Юсуп.
– Разве не слыхала?
– Что? Ее продали в Китай? Ужасная история, но какая-то неправдоподобная.
– Нет, басмачи это делали.
Молчание.
– Мне думается, что она жива. Хочется верить хоть в это. Теперь она уже перестала мне сниться. Вот когда я был болен, в бреду я всегда видел ее. Теперь не вижу.
Опять молчание.
– Почему ты не женишься?
Юсуп рассмеялся.
– Ну, куда мне! Есть люди, которые, наверно, так и остаются с первой любовью, и совсем не потому, что они какие-нибудь особенные. Нет, самые обыкновенные, вроде меня. Обстоятельства складываются… Вот обвиняют старинную восточную поэзию в сладострастии, а она, по-моему, мечтательна. А в общем, любовь может быть всякая. И о мгновении можно написать и о десятках лет. Вот в Комакадемии мы сравнивали два романа.
– «Каренину» и «Мадам Бовари», и хотя Толстой писал это еще со старым подходом, как роман о любви, но он видел дальше, он уже не мог писать так, как Флобер. Поэтому у него все шире, жизненнее. Любовь - это один из узоров ковра, из многих, из десятков узоров жизни. Разве в жизни сейчас мы уже так много отдаем любви? Нет, не приходится. Да и раньше, может быть, этого не было. «Писалось!» Писать можно… Или еще бывает так: общественное - одно, личное - другое. У меня все личное, не знаю, как у других…
В передней резко прозвенел электрический звонок, и вслед за ним Юсуп услыхал шаги. Домработница вышла на балкон и сказала Юсупу, что его спрашивает какая-то женщина. Он удивился.
– Какая женщина?
– спросил он.
– Не знаю… С девочкой. Говорит, что очень надо, - ответила домработница.
44
Юсуп вышел в переднюю. Посетительница оказалась незнакомой. Это была русская женщина лет сорока, в темно-синей шляпке-панамке и в темно-синем поношенном драповом пальто. Рядом с ней стояла девочка лет десяти в клетчатой коротенькой жакетке. У девочки было беленькое остренькое личико. Она все время крутила головой по сторонам, так что матери приходилось ее успокаивать. В косичку у нее был вплетен красный бант. Косичка была заплетена очень туго и торчала, как тонкий хвостик.
Серые глаза женщины поражали упрямством, а большие, грубые губы были окружены морщинками и так втянуты внутрь, будто ее только что обидели.
Вынув из сумочки письмо, она строго спросила Юсупа:
– Вы действительно товарищ Юсуп?
Юсуп ответил утвердительно. Тогда женщина назвалась Гасановой и рассказала Юсупу, что муж ее имеет к нему дело, но что он сам никак не может прийти, так как из-за болезни не выходит на улицу.
– Вы прочтите письмо, - предложила она.
– Там он объяснил, что нужно.
С первой строчки содержание этого письма взволновало Юсупа и заставило его подойти к окну, подставить письмо ближе к свету.
Письмо было сумбурно и сложно. Гасанов рассказывал в нем, как он, будучи старшим следователем ферганского
Юсуп спрятал письмо в карман и спросил Гасанову:
– А что с вашим мужем?
– Персюк!
– ответила она.
– Персидский тиф. Жучок укусил, наверное в чайхане… Говорят, что это от жучка. Мой муж часто бывает в разъездах. Ночует в чайхане. Ну, вот и говорят, что есть такой жучок… Сорок припадков, говорят, бывает! Сводит человека судорога. Как холера сводит. Да так сводит, что и кричать невмоготу. Только и кричит одно слово: «Мама!» Сердце бы только выдержало. И лекарства не знают никакого! И в больницу не принимают! Вот доктора! Припадок пройдет, ничего, жди следующего.
– Где вы живете?
Юсуп надел фуражку и крикнул Варе, что он уходит.
– А как же охота? Сейчас Сашка приедет.
– Мне некогда. Потом… - сказал Юсуп.
– Я ненадолго.
45
Длинный худой человек, завернутый в байковое одеяло, полулежал в постели, опираясь головой о металлическую спинку кровати. Стены комнаты были заставлены книжными открытыми полками. В комнате было душно. Гасанов поминутно пил воду. Глаза у него блестели. Он широко размахивал руками, негодовал, смеялся…
– Я чудак! Есть еще чудаки на свете! Это я!
– говорил он Юсупу.
– Я прыгнул вперед… Я сразу почувствовал, что забрался в самое сердце! Мне оставалось только взять Хамдама, и я уже нацелился в него, но Хамдам догадался… Я уже все подготовил к его аресту, вдруг - звонок… Из прокуратуры мне приказали потушить все это дело. Когда я попытался узнать, по чьему распоряжению, мне сказали почти прямо, что это желание товарища Карима… Сам Карим! Вы понимаете? Да, так оно и было, я потом справлялся. Меня это невероятно удивило, но… жена Цезаря, как говорят, выше подозрений. Словом, дело было сорвано… Представьте себе человека с воображением, трудолюбивого человека, всю свою энергию ухлопавшего в одно дело, и вдруг дело это лопается. В душе этого человека происходит взрыв, он весь перекосился, как здание после землетрясения, - балки лезут наружу, и стены треснули. Поймите это, умоляю вас.
– Часто я думал заявить куда следует об этом звонке… - рассказывал дальше Гасанов.
– Но… чем я мог подтвердить э т о т з в о н о к? Ведь только для меня, для человека, который вгрызся в это дело, этот звонок прозвучал неспроста. Для того чтобы понять этот звонок, нужно понять все детали беш-арыкской обстановки. Но ведь дело было потеряно… Да, потеряно. Подчеркиваю. Потеряно через месяц после моего ухода из уголовного розыска!
– кричал Гасанов.
– Сперва затушено, а потом потеряно прокуратурой. Как вы думаете, спроста это было сделано? Таким образом, все концы были брошены в воду. А это был материал нескольких месяцев следствия. Что делать? Кто бы мог снова поднять это дело? Кто бы осмелился обвинять Карима? Да если бы даже нашелся такой храбрец и доказал бы даже, Карим всегда имел возможность сослаться на что угодно, хотя бы на особую обстановку двадцать четвертого года. Причины всегда найдутся. Но кто, кроме меня, мог бы говорить об этом звонке? Никто. А кто такой Гасанов? Никто… Вы понимаете, как просто меня смахнули бы со счетов?