Если красть, то миллион
Шрифт:
– Да. Лида…
– Ну вот и славненько! – обрадовался Леший. – Ну вот и замечательно!
Давай я тебя домой отвезу, Лидочка. Пошли?
И они ушли, а Струмилин так и остался стоять на перроне.
Аня тогда думала, что это самые тяжелые дни в ее жизни – дни ожидания..
Все время почему-то не лезла из головы какая-то королева, до того хотевшая ребенка, что вполне искренне сама себя полагала беременной, у нее даже живот вырос и всякие женские дела прекратились. Ну а муж ее был весьма изумлен, поскольку на ложе супруги давно не всходил, она же уродилась настолько непривлекательной, что от нее даже супружеской измены ждать не приходилось. То есть от
Потом Аня вспомнила, что звали королеву Мария Тюдор, Мария Кровавая (это в честь нее мы пьем «Кровавую Мэри» – водка, томатный сок и т.д.!), и обманывалась она не от особой материнской любви, а чтобы закрепиться на английском престоле, который в конце концов достался ее сестре Елизавете.
Однажды, в минуту печали, одинокая королева трагически провозгласила: «Королева Шотландии сына растит, а я – смоковница бесплодная!» И вскоре отрубила этой королеве Шотландии голову – якобы за государственную измену и попытку заговора.
А на самом деле – может быть, из женской зависти, обратившейся в ненависть? И Аня ее вполне понимала… Да, она знала, что это будет нелегким испытанием, но чтоб до такой степени… Не передать, сколько раз ей хотелось плюнуть на все на свете, да так, чтобы непременно попало на Ирку, крикнуть: «Пошла ты к черту!» – и убежать бегом, волоча за руку Диму! Не передать, сколько раз во время ночных прогулок ей хотелось иметь в кармане маленький дамский пистолетик – хорошенький, убористый, такой, что прячется в ладони, однако вполне убойный: чтобы прямо сквозь пальто всадить всю обойму в Иркин бок!
Чудовищно, да? Но Ирка кого угодно могла превратить в чудовище, потому что сама была таковым.
Распутным и хитрым чудовищем.
Условия договора, подписанного обеими сторонами по доброму согласию и скрепленного подписью свидетеля – Нонны, – она пыталась изменить раз двадцать.
Прежде всего потому, что сумма в две тысячи рублей очень быстро стала казаться ей недостаточной.
Ничего себе, да? Аня получала в школе сто пятьдесят, Дима в своем НИИ – сто семьдесят. Они свои три с половиной тысчонки копили несколько лет, и сколько же в этих деньгах воплотилось неудовлетворенных желаний, сколько неполученных удовольствий, некупленных красивых туфелек (почему-то из всех женских радостей Аня была особенно неравнодушна к дорогой обуви) и всего такого! Теперь же вынь да положь в одночасье, отдай все Ирке, а ей две тысячи кажутся ерундой! А ведь они еще и содержали Ирину, покупали ей еду – только с рынка, все самое свежее и лучшее, Аня гнулась за машинкой, нашивая наряды для ее растущего как на дрожжах брюха! И все мало, ей все казалось мало!
Что-то в ней было такое… непереносимое. Лишь на первый взгляд выглядела эта барышня страдающим ангелом и чудом красоты, а на поверку оказалась просто жадной, расчетливой стервой. Аня ничуть не сомневалась, что Ирка, забеременев от своего любовника, нарочно не стала делать аборт: надеялась, что он бросит жену и помчится в загс с пузатенькой красоткой. А он что, больной? Он что, сумасшедший, чтобы променять замдиректоршу роскошного гастронома, у которой блестящие перспективы, а главное, блат на блате сидит и блатом погоняет, у которой везде безотказные подружки, в крайкомовской больнице, в универмаге, в книжном магазине, в «Подписных изданиях», в крайкоме профсоюзов, где путевки распределяют, – вообще абсолютно всюду! – на какую-то хорошенькую дурочку, у красотки если что-то и есть, то только умение заводить мужиков. Но уж это Ирка умела делать в совершенстве, и Аня, вообще никогда не отличавшаяся полнотой, за эти месяцы еще больше исхудала, усохла, можно сказать, потому что ни одной минуты не чувствовала себя спокойной,
Он тоже осунулся, и его смешное курносое лицо сделалось вовсе неприглядным. Но никогда он не был Ане милее, никогда, чудилось, она не любила его сильнее, чем в эти мучительные месяцы, пока они «ждали ребенка». Да и он был подчеркнуто внимателен и нежен с ней, днем они то и дело перезванивались, а уж ночами Дима набрасывался на жену, как в самые первые, самые золотые месяцы их романа, когда оба готовы были предаваться любви чуть ли не в подъездах, чуть ли не на клумбах, потому что не хватало терпения дойти до дома, до приличной постели. Почти так же было и теперь… вот именно, почти, потому что если тогда, давно, он тянулся только к Ане, хотел именно ее, то теперь, обнимая жену, он видел другую женщину и, отчаянно зажмурясь, целовал другую, и задыхался от наслаждения в объятиях другой, и ей шептал о своей любви, хотя ладонь его в это время гладила растрепанные Анины волосы, именно Аня вжималась своим худеньким телом в его тело, именно Аня присутствовала рядом всей душой.
А его душа в это время находилась далеко. Его душа была рядом с Ириной…
Во время их ночных прогулок, идя между мужем и Иркой, Аня просто-таки физически ощущала, что испытывает проводник, оказавшийся меж двух заряженных током пластин. Смешнее всего, что давным-давно, в школе, на выпускном экзамене по физике, которую Аня ненавидела, у нее оказался именно этот вопрос – о проводниках электрического тока, и двойку Ане тогда не влепили только потому, что это был последний самый последний экзамен, и как-то неудобно показалось ставить двойку хорошей девочке, если у нее все предыдущие отметки – четверки и пятерки. Тогда она получила хиленькую троечку, но окажись Аня на том экзамене сейчас, она много чего могла бы порассказать о свойствах проводников. Прежде всего – что плохо ему, бедному. Очень плохо! Даже если он способен на заземление в виде чувства юмора.
Все это происходило в 1973 году, то есть Великая русская сексуальная революция, когда Россия превратилась в один большой, постоянно действующий публичный дом, еще не разразилась, однако знаменитое утверждение: «У нас секса нет!» – все же было далеко от истины. Вот Аня, к примеру, постоянно размышляла о сексе.
Какой дурак придумал, что беременная женщина теряет свою притягательность для мужчин? Может, какая-то абстрактная, гипотетическая женщина и теряет, но Ирка ее с каждым днем приобретала. Все больше и больше.
Хотя вроде бы – куда уж больше-то?
Что характерно, живота у нее практически не было видно. Тоненькая и стройная раньше, она просто равномерно полнела: наливалась великолепная грудь, роскошными стали бедра, а что талия расплылась, – так у кого она нынче есть, талия-то? К тому же Анино рукоделье помогало скрывать живот. Аня и в самом деле отлично шила – пока родители ее не впихнули практически силком на филфак, – мечтала стать театральной портнихой. Именно театральной, чтобы из Золушек делать принцесс, как та добрая Фея. Только у Феи волшебная палочка, а у Ани была бы волшебная иголочка. Ну вот ей и представился случай осуществить свои мечты на практике.
Другое дело, что сейчас она эти мечты в гробу видела… желательно рядом с Ириной.
– Так я не понял, деньги-то тебе в конце концов вернули или нет? – с живейшим интересом спросил Веня Белинский.
Замечательный все-таки парень этот Веня! Ни слова упрека Струмилину, когда тот появился, весь встрепанный, опоздав на дежурство чуть ли не на час. А ведь Вене в случае его неявки грозили вторые сутки на вызовах! Хлопнул приятеля по плечу, бросил с ухмылкой:
– Мамане позвони, она уже тут телефон оборвала. – И все.