«Если», 2017 № 01 (248)
Шрифт:
Духота и запах сотен немытых тел заставили его окончательно поверить — попался! Обещание вернуться, данное Феодоре, не было пустословием, однако предстояло потрудиться, чтобы выбраться с пересылки или сбежать во время перевозки.
Лучшие места в холодной занимали признанные воры из листвяных и древляных, да коренные, сплошь налетчики да убивцы. Преступников теневого рода здесь не водилось — по княжьему повелению их уже давно содержали в своих, отдельных острогах.
Ближе к выдолбленной в углу вонючей выгребной яме жались древляные, что проходили не по блатному, а по кудесному
Рахмет с любопытством прислушался к разговору, затянутому одним из коренных с доверчивым кудесным — худым черноглазым пареньком. Тот и заговорить не успел, как сразу выболтал коренному свое имя.
Охрана по одному выкликала кудесных. Мальчишки уходили и больше не возвращались — по порции горячих на спину, и домой, к мамкам-папкам, а те небось и сами добавят.
Козява — так коренной представился незадачливому кудесному — добродушно предложил мальчишке попить из своей плошки. Тот заколебался, но согласился, опасаясь оскорбить отказом.
Рахмет приоткрыл глаза — и успел заметить, как одним движением пальцев Козява выковырнул из-под ногтя невидимое глазу зернышко и уронил его в плошку. Беспечный паренек сделал несколько больших глотков — в холодной и впрямь было жарко, а от страха и у матерых волков горло сохнет. Рахмет только вздохнул, да и повернулся на другой бок.
К его лежанке протиснулся какой-то листвяной. По суетливым повадкам легко было догадаться, что он в услужении.
— Соловей, тебе Кабан велел передать…
Ну, точно!
Поспевала воровато оглянулся и приблизил к Рахметову уху тонкие, змеюками гнущиеся губы.
— Через час стража сменится, а у нас там человечек. Выведет, будто на допрос, а на дворе отпустит. Там водовозы поутру толкутся, в пустой бочке внешнюю охрану проедешь, и — здравствуй, Пресня, я вернулся!
— Ты что ж, — Рахмет отстранился и пристально посмотрел поспевале в глаза, — свободой торгуешь?
— Зачем обижаешь, напраслину возводишь, — затараторил тот, за словесами пряча боязнь, — мы ж со всем почтением-уважением, не дело это — Соловью в клетке сидеть! Сорок гривень занесешь Мирохвату-шапошнику на Хитров, там любой подскажет. А Кабан на полгода к тебе в долю войдет. Не думай плохого, не нахлебником — и бойцов даст, и пару пулеметов! Большие дела сможешь крутить!
Рахмет покосился туда, где, привалившись к стенке, на верхней лежанке отдыхал толстобрюхий бородатый листвяной. Тот медленно и едва заметно кивнул в ответ: не боись, дело стоящее!
— Что ж твой Кабан сам тут сидит, коли стража прикормленная?
— Уважаемому вору и в остроге чертог, — льстиво улыбнулся поспевала. — Да и не влезет Кабан — в бочку-то!
Гнусно захихикав, тонкогубый начал пробираться назад, переступая через лежащих вповалку пересыльных.
— Надумаешь — только мигни, — сказал он напоследок.
А
Древляного закачало, он сделал несколько широких пьяных шагов и ухватился за лежанку Рахмета, цепляя ладонями занозы.
Рахмет развернулся к нему, хотел оттолкнуть, но паренек вдруг заговорил громким шепотом, прерывисто и страстно:
— Сбереги, умоляю, сбереги!.. Ты древляной, я древляной, важнее нету… Чую, силы тают! Потеряю — не прощу себе!.. Сбереги!..
Что-то маленькое и твердое, размером с лесной орех, оказалось у Рахмета в горсти. У паренька совсем подкосились ноги, он споткнулся о скрючившегося на каменном полу бродяжку и рухнул через него спиной вперед. Козява и его соватажники загоготали.
— Алим Юсупов! — гаркнул стражник. — На выход!
Козява глумливо ощерился:
— Иду, господин охранник!
Цыкнул на зароптавших кудесных, и те поникли как трава. Вихляющей походкой коренной вышел из холодной, напоследок махнув остающимся — счастливо, мол, оставаться!
А настоящий Алим Юсупов без чувств лежал в углу. Проснется — узнает свое новое имя, да и отправится с ворами лес валить или уголь рубить, разбираться никто не станет. Дело обычное — каждому своя доля.
Рахмет разжал кулак и посмотрел на загадочный орешек. Перевоплощенное растение? Вряд ли — и на вид неживое, и на ощупь. Оберегов таких он тоже отродясь не встречал. Вокруг Рахмета всегда крутился народ всяких родов и сословий, и он не без основания считал себя всезнайкой. Странным было не то, что паренек смог пронести в холодную неучтенный предмет — ловкость рук отличала любого древляного, — а то, что в орешке-камушке этом угадывалась ценная вещь, совсем, совсем непонятного назначения.
Толстомордый Кабан смотрел вопросительно прямо на Рахмета.
Где-то в глубине пересылки ударили склянки.
И Рахмет неожиданно для себя кивнул в ответ. Листвяной удовлетворённо качнул головой, шепнул пару слов своему по-спевале, и тонкогубый начал пробираться к дверям.
Алим спал мертвым маковым сном, так и не сняв ног с бродяги.
Рахмет не удивился, когда вскоре у двери выкрикнули его имя. Под удивленными взглядами блатных и кудесных он вышел из холодной. Лицом к стене дождался, пока стражник справится с засовами.
Рано, конечно, радоваться, но почему же нет предвкушения удачи? Пока безликий страж вел его от решетки к решетке, Рахмет раз за разом прокручивал в памяти разговор с тонкогубым. И вдруг все маленькие странности этого утра сложились в простую и удручающую картину.
Среди теневых княжьего дома всяко найдется пара желающих свернуть шею Соловью-Разбойнику. Но смертную казнь высочайшей милостью год назад превратили в пожизненные рудники, да еще и с разъедающей разум надеждой на «особое указание». Только разве кто запрещал убить заключенного при попытке к бегству? Пальнуть по бочке из дробовика — большего и не надо.