«Если» 2010 № 08
Шрифт:
— Привет, — она присела рядом и улыбнулась. Ну да, Пасик, конечно, странный, но ей иногда казалось, что он нормальнее всех. Хорошо все-таки, когда есть братик. Интересно, с кем он ездил в эти самые копи.
— У тебя майка в зелени, — Пасик облизнул ложку.
Она оглядела себя.
— А, да.
Это, наверное, она на гадском пикнике вытерла о майку руку и не заметила. На белом всегда все видно.
— Ты с кем-то валялась?
— Пасик, ты что?
Она беспомощно открывала и закрывала
— Раз майка в зелени, — пояснил Пасик и вновь запустил ложку в мороженое. Мороженое было слеплено из трех шариков: розового, белого и коричневого. И сверху посыпано чем-то, ореховой крошкой, что ли.
— Я была на пикнике.
— Я и говорю.
Он набрал в ложку мороженое сразу с трех шариков.
— У них тут здорово!
Не может быть, думала она, он говорит как… как любой паршивый пацан его возраста. Он никогда так не говорил. Никогда. Она попыталась подступиться с другой стороны.
— Как тебе экскурсия? — спросила она тем фальшиво дружелюбным тоном, которым говорят со смертельно больными близкими или, напротив, с абсолютно здоровыми, но совершенно чужими и глубоко безразличными тебе людьми. — В соляные копи? Интересно было?
— Голые бабы, — он хихикнул. — Они там вырезали из соли голых баб, каторжники эти. В темнотище. Сидели в темнотище, как кроты… а потом щупали их, ага. Тетка эта сказала. Ну, которая меня туда водила. Потушили свет. Говорит, а теперь подойди, потрогай. Я даже лизнул, она соленая… Вот смехота.
Она попятилась, не отрывая от него глаз, потом повернулась и вбежала в холл гостиницы: часы с маятником мерно тикали, маятник время от времени ловил и отбрасывал красноватый солнечный луч, и солнечный зайчик прыгал по стойке, за которой Женевьева, подперев белокурую голову рукой, читала все тот же боевик с красавцем-мужчиной на обложке.
Услышав шаги, она подняла взгляд и улыбнулась. Глаза у нее были синие и ногти сегодня тоже синие, в ярко-голубую крапинку.
— К вашим услугам? — сказала она полувопросительно, в голосе — ни малейшего следа фальши или наигрыша: профессиональная приветливость и доброжелательная готовность помочь.
— Мой брат… — она запнулась, не зная, что сказать. «Пасик ведет себя странно? Но он всегда ведет себя странно. Да, но не так странно… по-другому. То есть… вот паскудство!»
— Да? — вежливо переспросила Женевьева.
— Кто водил его на экскурсию? Кто это был?
— Мадам Кавани. Дипломированный педагог, работает с трудными детьми. Наш давний сотрудник. Мы всегда обращаемся к ней, когда…
— Что она с ним сделала?
— С вашим братом? Ничего. — Она удивленно хлопнула ресницами. Синие глаза, синие ногти… — Не волнуйтесь, у нас гостями занимаются лучшие специалисты.
— Какие специалисты! Это не Пасик,
— По-моему с ним все в порядке. — Она кивнула в сторону террасы, где Пасик, по-прежнему болтая ногами, деловито выскребал из вазочки остатки мороженого. — Он разве жаловался?
— Нет.
— Если у вас какие-то претензии… Лучше подождать вашего батюшку. — Тоже говорит «батюшка», как Винченцо, машинальна отметила она. — И если что-то не так, мы обязательно разберемся. Обязательно. А вот и он, кстати!
И Женевьева улыбнулась, словно это ее любимый отец вернулся с рыбалки.
Отец вошел шумно, вместе с розовым, обгоревшим на солнце Броневским, они вдвоем, ухая и веселясь, тащили огромную рыбу — точь-в-точь как вчерашние американцы; отец придерживал локтем распахнувшуюся дверь, за Броневским волочились снасти — какие-то удочки, катушки.
— Папа! — она и забыла, когда обращалась к нему так. — Папа, послушай…
Он отмахнулся, без обычного, впрочем, раздражения.
— Иди, доча, мешаешь…
«Дочей» он ее тоже давно уже не называл. Кажется, вообще не называл. Может, выделывается перед Броневским?
— Папа… — повторила она, — с Пасиком… Пасик…
Отец побледнел волной, краска сошла сначала с загорелой лысины, потом с румяных щек.
— Что? — спросил он шепотом, глядя на нее страшными остановившимися глазами. — Что с Пасиком?
— Не знаю, — она замялась, — он…
Не надо было его так пугать, надо было подождать, пускай бы сам…
— Пасик! — отец рванул дверь на веранду, Пасик слез со стула и пошел навстречу, улыбаясь во весь рот.
— Ух ты, какая рыбища! Папка, ты молодец!
— Пацан, — сказал Броневскйй и потрепал его по стриженой макушке. — Хороший пацан!
— Ты что, дура? — щеки отца обрели свой нормальный цвет, потом покраснели. — Ты чего пугаешь?
— Я только… — она запнулась.
Пасик взбежал по винтовой лестнице наверх и оттуда, перевесившись через перила, показал ей язык. Опять, точь-в-точь как вчера, из кухни набежали повара в белых колпаках, утащили рыбу… Отец проводил их веселым взглядом, а Броневскйй все продолжал дружелюбно похлопывать его по плечу.
— Пошли ко мне, ага? Обмыть бы надо.
Они бок о бок прошли в курительную, при этом отец называл Броневского Коляном.
Она так и осталась стоять посреди холла.
Женевьева, чуть заметно улыбаясь, поглядела на нее из-за конторки, пожала плечами и опять вернулась к своему детективу.
«Надо идти наверх, в номер, — думала она, — но мне страшно. Я боюсь Пасика. Раньше, когда, он был странный, не боялась, теперь боюсь. Это вообще не Пасик. Какой-то другой пацан. А отец не видит. Как он может не видеть, это ж его сын! Может, мама…»