«Если» 2010 № 08
Шрифт:
— Это трюк. Трюк для привлечения туристов. Нищая страна… Ты же видишь. Болышевы, уроды, подставили: повелись на рекламу, вот и пришлось врать, что, мол, это нечто особенное — кому хочется лохом оказаться.
— Не такой уж Болышев и лох, — мать поджала губы, — он в последнее время вон как в гору пошел… Квартиру взяли по ипотеке, машину сменили.
Невысказанный упрек прятался в ее сдержанном тоне.
В темном панорамном окне отражался зал с пассажирами. Двух ее независимых сверстниц нигде не было видно: куда они, интересно, делись? Встретил кто-то, сами уехали? Зато у стойки сам собой образовался человечек с табличкой на палочке:
Она похлопала отца по руке, чтобы обратить его внимание на человечка, но отец раздраженно отмахнулся, как от мухи.
Пасик вырвался наконец из рук матери и молча пошел к выходу. Мать побежала за ним. Пасик иногда делался таким странным… И эти пустые глаза…
— Даже не встретили, — отец продолжал говорить в пустоту, словно не заметив, что матери рядом уже нет, — я в суд подам! Вернемся, и сразу в суд подам! Они обязаны…
— Папа, — устало сказала она, — вон там…
— Ты хоть помолчи…
Она сжала губы и отвернулась. Жаль, самолет не разбился, прекратить разом все мучения…
Человечек в полосатых штанах растерянно топтался на месте, Пасик уже был у выхода; мать, прихрамывая в новых туфлях-лодочках, торопилась за ним… Автоматическая дверь услужливо распахнулась, за ней в теплой густой ночи плавала стайка подсвеченных изнутри пустых автобусов, луна проплывала над ними, точно рыба-луна, большая и непривычно зеленая, совсем рядом со входом раскинуло белые цветы незнакомое низенькое круглое дерево… Тут матери удалось втащить Пасика обратно, стеклянные створки сомкнулись; темнота за ними вновь стала плоской и ровной, как стена.
Ей вдруг захотелось домой. Она мечтала об этой поездке, но сбывшаяся мечта оказалась бледной и пресной. С ней всегда так было.
Человечек всплеснул пухлыми ручками, уронил табличку и заторопился к ним, смешно загребая остроносыми ботинками.
— Что же вы! — приговаривал он на ходу укоризненно. — Я же волнуюсь, вас нет и нет. Все есть, а вас нет. Как же это можно!
Говорил он с чуть заметным акцентом, немного шепелявя, отчего походил на большого обиженного ребенка.
— Это безобразие, — отец чувствовал себя слегка виноватым, оттого что не заметил встречающего, и напирал особенно энергично. — Мы уже час здесь болтаемся!
— Но я встречал, — оправдывался человечек, — я же стоял вот тут! И все стояли вот тут! Мы вас так ждали! Я даже объявление дал.
Он кивнул на табло, где вместо расписания самолетов теперь светилась красным их фамилия — семью приглашали подойти к стойке турагентства. Она готова была поклясться, что этого объявления миг назад еще не было.
— Я им так и сказал, — он энергично кивнул круглой головой, — без вас мы никуда не едем!
Отец смягчился.
— Смотрите клиентов не растеряйте с таким-то сервисом, — сказал он назидательно и, демонстративно кряхтя, покатил чемодан к выходу. Мать заторопилась следом, держа за руку Пасика. Пасик не вырывался — вот чудо-то!
Человечек забежал вперед, словно хотел услужливо распахнуть перед ними двери. Однако двери распахнулись сами, и запах мокрой горьковатой зелени и белых цветов маленького дерева обнял ее, как будто она вошла в теплую,
На освещенном двумя сонными фонарями пятачке остался всего один автобус; дорога уходила во тьму, вдалеке, на фоне зеленоватого, усыпанного крупными чистыми звездами неба просматривалась линия гор — на гребне самой высокой горы горел желтый огонек; еще несколько стекали в лощину, словно кто-то бросил в складки мягкой ткани горсть фосфоресцирующих бусин. Цикады трещали так, что воздух, казалось, шел мелкой рябью, отчего очертания гор и присевших в их тени огней дрожали и расплывались в окружающей бархатистой тьме.
Волоча тяжелый рюкзак, она на минуту остановилась, чтобы в одиночку приветствовать чужой, незнакомый мир.
Дерево вздрогнуло и уронило ей в руку белый цветок.
На повороте она оглянулась: освещенный изнутри аэропорт походил на аквариум, где плавали диковинные рыбы. Потом он вдруг померк, а после и вовсе погас, словно в нем вдруг выключили подсветку. Под колесами автобуса разматывалась мокрая темная дорога, отблеск фар плясал по ней, как свет на реке; на очередном повороте столб света упирался в стену низких деревьев со светлыми стволами и темными листьями. Иногда навстречу выплывали, точно нахальные привидения, фосфоресцирующие дорожные знаки.
Мать с отцом впереди ехали молча: темные головы синхронно покачиваются, точно у манекенов. Как только автобус установится у гостиницы, они снова оживут и побегут к багажнику выгружать чемоданы.
На каком-то особенно резком повороте заложило уши, и она поняла, что они поднимаются в гору. Пасик сидел рядом с ней, сложив руки на коленях и глядя в темноту.
— Сглотни, — посоветовала она, — а то уши заложит.
Пасик послушно сглотнул.
— Я боюсь, — сказал он шепотом.
— Брось, они тут всю жизнь туристов возят.
— Не, я просто боюсь. Какое-то все не такое… Ты их видела?
— Кого?
— Этих. Думаешь, их нет, а они есть. И смотрят.
Он схватил ее пальцы, ладошка у него была мокрая, но она не отняла руки. Вообще-то Пасик был лапушка, хотя и какой-то чудной: днем он большей частью молчал, но по ночам садился на постели и разговаривал сам с собой на незнакомом языке, а потом вставал с кровати и начинал бродить по квартире… Тогда приходила мать, обнимала его и уговаривала лечь, иногда он начинал отбиваться, иногда покорно ложился и засыпал; между веками у него светлела полоска глазного яблока, и ей становилось страшно. Матери тоже было страшно: она знала, один раз даже слышала, как та тихонько плачет на кухне, а отец обозвал мать курицей и сказал, что, мол, с пацаном все в порядке, это возрастное, пройдет…
Отец ужас как хотел сына и до сих пор не мог простить ей, что она имела наглость родиться первой. Как будто это от нее зависело.
— Опять выдумываешь, — сказала она и улыбнулась.
Самое странное, что она все-таки его любит, Пасика. Чудно: вроде бы должна ненавидеть. Ну, ревновать. Иногда ей казалось, что только она одна его и любит — мать так боится за него, что на любовь уже времени не остается, а отец видит не настоящего Пасика, а какого-то придуманного правильного сына.
— Я никогда не выдумываю, — серьезно ответил Пасик. — А вот ты все время выдумываешь. Себя все время придумываешь. А потом расстраиваешься.