«Если», 2002 № 04
Шрифт:
— Да, энтропия — это серьезно, — согласился я, чтобы подвигнуть его к дальнейшим откровениям.
— Ну а время — оно движется!
Тут он был совершенно прав. Достаточно взглянуть на любые часы, чтобы в этом убедиться… Вот мои недвусмысленно сообщали: хозяин, ты уже полчаса торчишь без толку на этом чердаке.
— Время движется, — повторил он, я бы сказал, с удовольствием.
— Но время четырехмерно. У него есть длина. Есть?
— Есть.
— Ширина и высота! А что внутри?
— То есть как?..
— Внутри — плотность! Время имеет
Я твердо решил: когда вся эта хренотень закончится, добраться до бездельников из «Прогрессора» и устроить им «райскую жизнь».
— И вот представь… Тут — эпицентр Большого Взрыва… — он показал на кривую многоконечную звезду внизу другой картинки. — Родилось пространство и родилось время. Пространство — как ком материи, а время — как поток другой материи. И время стало пихать пространство вперед, продвигая его по временной оси от Большого Взрыва к полной победе энтропии. Вот — первичный поток времени и первичное пространство.
От звезды шли толстые стрелки, упираясь в очень туго скрученный рулон.
— А потом началась энтропия. Пространство, подпихиваемое временем, стало расползаться, в нем появились дырки, то есть менее плотные участки, а поток времени стал… ну…
— Ветвиться, что ли?
— Вроде того, — он вернулся к тому рисунку, который достал первым. — Время все еще продвигает пространство, но кое-где проскакивает в дырки…
— В проколы, — поправил Фоменко. Я даже и забыл, что он тоже присутствует.
— И эти маленькие временные потоки соединяют разные точки пространства. Скажем, входишь ты в прокол на Семеновском болоте, а выходишь в Марселе! В каком-нибудь там забытом веке…
Дался им этот Марсель, подумал я.
— Погоди! — тут до меня дошла нелогичность объяснения. — Если меня в месте прокола подхватывает временной поток, то он меня затащит в тридцатый век! Или в тридцать пятый. И там я и останусь. Какой же смысл?..
— Ты не с того конца начал, Володя, — вмешался Фоменко. — Покажи ему обратное движение.
Бывший бармен встал и подошел к кровеносной системе на бельевых прищепках.
— Как кровь течет, видел? — проникновенно спросил он. — Сперва — по артериям, видишь, вот эти, толстые, потом разветвляется…
Слово он выговорил с удовольствием — очевидно, оно ему понравилось.
— …потом совсем тоненькие сосудики — капилляры.
— Допустим.
— А потом кровь доходит до кожи, упирается в нее и возвращается обратно! Понял? Она повторяет все то же самое, только наоборот! Сперва — маленькие сосудики… — он водил пальцем по плакату, как мне показалось, с неизъяснимой нежностью. — Потом — вот эти, толстенькие, потом большие вены. Точно так же и время! Понял?
Я кивнул. Понял я одно — отсюда нужно бежать без оглядки.
— Погоди, ты неправильно объясняешь, — Фоменко тоже подошел к плакату. — Есть определенный предел, за которым кончаются время и пространство. Но это не полное торжество энтропии. Время доходит до него, настолько изменив по дороге свои свойства, что в какой-то
Вот теперь я окончательно понял картинку. Одного не понял: значит, в пространстве есть миллион одновременно действующих Солнечных систем и проколы наугад соединяют их?
Но мне не позволили разобраться с этим сомнением до конца.
— А теперь самое интересное! — заявил бывший бармен. — Сразу после Большого Взрыва поток времени был направлен на… на…
— На бесконечное множество точек пространства, — подсказал из-за компьютера Леша.
— Да и с равной силой. Но потом, когда пространство стало расползаться, а время — ветвиться, получилось, что на одни части пространства давит более мощный поток, а на другие вообще никакого давления нет. И пространство стало поворачиваться…
Бывший бармен достал еще один лист — там толстый поток приподнимал край рулона обоев, другой же край, лишенный подпорки, свисал.
— И в результате проколы дрейфуют! — с торжеством заявил он.
— То есть, допустим, вы входите в прокол, который замкнут на южном берегу Австралии, но если вы войдете в него через год — то вам придется выныривать из вод Тихого океана, — объяснил Фоменко.
— Только и дел? — удивился я. — Ну уж как-нибудь вынырну. А во времени они не дрейфуют?
— Теоретически это возможно! — обрадовался Леша. — Вы правильно мыслите. Я как раз собирался это посчитать.
Я не мыслил, я издевался. Но они не поняли.
— Вам теория Вовчика может показаться странной, — деликатно выразился Фоменко. — Но только эта теория — только она! — объясняет все парадоксы с проколами. Она работает, понимаете? Исходя из нее, ни один прокол не является постоянным, все они дрейфуют, исчезают, потом где-то появляются новые!
Он ткнул пальцем в самый край пространства-рулона, чтобы я уразумел, как поток времени проходит мимо края, впритирку.
— И местоположение всех этих проколов можно вычислить? — с большим сомнением спросил я.
— Я как раз пишу программу для расчета маршрутов, — совершенно не желая понимать моей иронии, ответил Леша. — Чтобы можно было совершить круг: войти, скажем, на Семеновских болотах, выйти в Японии шестого века, где-нибудь в Нара, оттуда перебраться в Китай, там войти — и выйти, допустим, в Праге в наше время. Энтропия пространства тоже имеет свои законы. У меня есть данные, чтобы рассчитать количество больших и малых проколов на единицу площади и вычертить графики их расположения.
— Есть еще петли, — добавил Фоменко. — Это когда в один прокол входят прямотекущее и обратное время. Вот как раз в Марселе — петля. Можно войти в восемнадцатый век, примерно в семидесятые годы, и выйти обратно в своем времени час спустя. Но с ними — темное дело. То появляются, то пропадают.