«Если», 2001 № 06
Шрифт:
— Спи! — крикнул ей Деггярев. — Все в порядке.
Исподлобья глянул на Тимура:
— Заходи…
У входа Тимур сбросил ботинки. В носках прошел на просторную кухню, присел на самый край клеенчатого диванчика; кухня была аккуратная и яркая. В углу стоял высокий детский стульчик, на вешалке для полотенец висел нарядный фартучек-слюнявчик.
— Хочешь выпить? — деловито осведомился Дегтярев.
— Нет, — Тимур мотнул головой.
— Н-ну, неопределенно протянул Дегтярев, устанавливая на плитке красный пузатый чайник. —
— Ты сказал: спектакль хороший, но Кон его не примет.
— Я сказал: спектакль забавный…
— Ты сказал: не секрет — что нравится Кону. Я-то по простоте душевной думал, что ему нравятся хорошие спектакли…
Дегтярев серьезно кивнул:
— Ты правильно думал.
— Но ты имел в виду что-то другое?
— Нет, Тима, — чуть преувеличенно удивился Дегтярев. — Я имел в виду именно хорошие спектакли. Профессиональные, серьезные… Не секрет, что Кону нравятся хорошие спектакли.
Тимур помолчал.
— Значит, мой спектакль недостаточно хорош?
Дегтярев поджал губы:
— Тима, я тебя понимаю, все еще очень свежо… Потрясение от провала… Давай сейчас не будем об этом, а? Может быть, через неделю, когда страсти поулягутся…
Тимур сухо усмехнулся:
— Все, кто нуждался сегодня в утешении, уже получили его — из рук медсестры со шприцем. Почему ты заранее знал, что спектакль не понравится Кону?
— Потому что он сырой и беспомощный, — мягко сказал Дегтярев.
— Видишь ли, Тима… Кон не в состоянии добавить спектаклю достоинств либо недостатков. Он берет то, что уже имеется — и тактично выделяет, подчеркивает то, что считает нужным. Это можно сравнить с искусством фотографии — вот женщина средних лет, с помощью света и ракурса можно сделать из нее старуху, а можно — юную красавицу. Весь вопрос в том, любят ее или нет…
— Нас не полюбили, — сказал Тимур.
Дегтярев кивнул:
— Все, что ты сегодня видел, это вполне реальные недостатки твоего спектакля. Кон никогда не лжет. Правда, в спектакле были и достоинства — но Кон не счел нужным подчеркивать их.
Дегтярев снял чайник с плиты. Заварил чай прямо в чашке; Тимур смотрел, как набухают, распрямляясь, чаинки в кипятке.
— Да, Тима. Вот, например, этот мальчик, который играл Писателя — он когда-то полностью пропустил первый курс училища. То есть он учился, но ничего не взял… Это фатально. Он элементарно не видит партнера. А эта девочка…
— Кир играл со сломанной рукой!
— А кого это волнует? Все боли, травмы — наше личное дело. Ты разве никогда прежде не слышал, что Кон жесток? Очень жесток? Что Кон ценит только спектакль, только действие на сцене, а прочее для него — мишура?
— Я не верю, что наш спектакль плох, — медленно сказал Тимур.
— Это Кон изуродовал его.
— Думай, что хочешь, — Дегтярев пожал плечами. — Во всяком случае я рад, что ты не утратил мужества… Видывал я других режиссеров после провала
Тимур долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся. Покачал головой:
— Размечтался, ей-Богу… Ну ты размечтался!
Горели фонари; в половине четвертого утра город походил на аквариум, из которого выплеснули воду, такой же пустой и тускло-прозрачный. На всем долгом пути Тимуру встретилось одно только подслеповатое такси у кромки тротуара. Заинтересованно подмигнуло Тимуру фарой — он был в распахнутом пальто, в приличном, но измявшемся за ночь костюме, со съехавшим на бок галстуком.
Тимур прошел мимо.
Способность прокручивать перед глазами когда-то виденные — или воображаемые — сцены обнаружилась у него еще в раннем детстве. В институте выяснилось, что это качество незаменимо для будущего режиссера. Шагая по лужам, Тимур просматривал свой спектакль. Не тот, каким он был сегодня, а тот, каким он должен быть; в чем ошибка, спрашивал себя Тимур, но не находил ответа.
Все огрехи и неточности, подмеченные Коном, действительно были. Но ведь было и другое! Была мысль — так, во всяком случае, Тимуру до сих пор казалось. Был оригинальный ход, было решение, был стиль…
Почему Кон не пожелал этого увидеть?
Неужели Тимур и в самом деле «графоман от театра», как однажды обозвала его начинающая критикесса?
Он остановился на перекрестке. Блестящая мокрая брусчатка показалась ему бесконечным зрительным залом, увиденным сверху, со второго яруса, а то и вовсе — с неба…
На той стороне пустынной улицы возвышался темный спящий Кон. Перед парадным зрительским входом стояли круглые афишные тумбы — десять: Тимур впервые сосчитал их, когда ему было года три…
Сейчас на Коне было четырнадцать действующих спектаклей. Самому старому шел седьмой год. Самый молодой — «Комедия характеров» — жил на Коне всего четыре месяца и выдержал около десятка представлений.
Тимур пересек мостовую. Остановился перед шеренгой тумб. «Десять Толстяков» — так их называли. «Что, насмешливо говорили первокурснику, хочешь увидеть свою афишу на одном из Десяти Толстяков?»
Тимур шел, разглядывая плакаты, виденные им уже множество раз. Сперва он воскрешал в памяти все эти драмы, комедии, трагикомедии, вспоминал в деталях и подробностях, а потом устал и стал просто разглядывать афиши.
А почему нет фотографий, вдруг подумалось ему, когда самый последний Толстяк был изучен до последней буквы. Почему, ведь перед каждым городским театром — обычным, большим и не очень, хорошим и так себе — обязательно клеят на стенды фотографии актеров, заснятые сцены из спектакля…
А ведь Кон запрещает снимать спектакли на видео. Традиционное объяснение — сценическое действо нужно смотреть из зала. У всех, кто пытался обойти запрет, обязательно портилась камера или размагничивалась пленка…