«Если», 2001 № 06
Шрифт:
— Иди к ребятам, — сказал Тимур Вите. — Возьми у меня в сумке термос с кофе, литровый такой, знаешь…
— Ага, — деловито обрадовалась Вита.
Вахтер храпел.
Ноль часов пятьдесят девять минут…
Тихий стук в стеклянную дверь.
Они вскочили одновременно — Тимур и Дрозд. Осторожно, чтобы не разбудить вахтера, вынули железную скобу, соединявшую ручки дверей; Кирилл вошел — странно, боком, надвинув на глаза вязаную лыжную шапочку.
— Кир?!
— Руку сломали, — сказал Кирилл, будто извиняясь. —
Под правым глазом Кирилла растекался синяк. Щека расцарапана, губы разбиты; правая рука висела на перевязи, в лубке, и видны были синие, перепачканные гипсом пальцы.
«Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…
Тимур без сил опустился на скрипучий стул.
— Кирюха…
— Я в травмпункте был, — сказал Кирилл. — Сказали, сотрясения нет… Это же классно, Тим. Было бы сотрясение — я бы, наверное, не смог играть. А так — могу! Подумаешь, мой Писатель будет в гипсе… Это даже интересно. Вот такое художественное решение. Или можно гипс снять, а после премьеры надеть… Ты слышишь меня, Тим?
Тимур молчал. Перед глазами у него плыли цветные пятна.
Днем семнадцатого числа они провели последний прогон на сцене Народного клуба. Администраторша, которую никто не звал, явилась сама и уселась посреди пустого скрипучего зала.
— Поразительно, — сказала она потом, отловив Тимура в коридоре.
— Я думала, это классика…
— А это и есть классика, — сказал Тимур.
Администраторша недоверчиво покачала головой:
— Какая же это классика? Классика ведь скучная…
Ночь с семнадцатого на восемнадцатое Тимур опять не спал. Знал, что надо быть в форме, проглотил даже снотворное, но ядовито-желтая таблетка ухнула, будто в прорву, безо всякого эффекта.
Он сидел на кухне над какой-то книгой — но читать не мог; смотрел на строчки и слушал, как ворочается в своей спальне мама.
В семь часов он вышел из дому — мама была еще в постели. В половине восьмого к зданию Народного клуба подъехал крытый грузовик; Тимур проследил, чтобы декорации грузились аккуратно и ничего из реквизита не было забыто.
В половине девятого декорации разгрузили у Кона. Несмотря на суетливый утренний час, вокруг собралось изрядное количество зевак.
Монтировщики, с которыми Тимур договорился заранее, начали ставить декорацию ровно в девять.
В девять тридцать к служебному входу подтянулись бледная Оля, суровая Вита, хмурый сосредоточенный Дрозд, похудевший за последние дни Борис и Кирилл с загипсованной рукой.
— Идем все вместе, — сказал им Тимур. — Ничего не пугаемся, ведем себя естественно… Для Кона мы —
И они вошли.
Черные стрелки на зеленоватом циферблате показывали девять тридцать восемь.
— Доброе утро, — сказал Тимур, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее. — Вот и мы… Ребята, представьтесь, скажите, как вас зовут…
Они по очереди назвали себя. Оля была бледная до синевы, Вита, наоборот, красная, как учительские чернила. Борис тяжело дышал, Кирилл покусывал губы, и только Дрозд, казалось, ничего не чувствовал. Во всяком случае, шарящий по его лицу взгляд не причинял ему видимых неудобств.
— Нам нужно две гримерки, — продолжал Тимур, успокаиваясь с каждым словом. — Для мужчин и для девушек…
Звонко хлопнуло окно наверху, на лестничном пролете.
— За мной!
Он почувствовал себя полководцем, ведущим войско в атаку. Он провожал их, оробевших, к победе. Вел тех, кто ему доверился. Вел наверх по лестнице — к признанию, славе.
В темном коридоре мерцал свет. Две гримерки рядом стояли с распахнутыми дверями: та, в которой Тимур побывал в первый свой визит, и другая, побольше, на шестерых.
Его друзья, понемногу осваиваясь, вертели головами. Послышались первые возгласы восторга; Оля разглядывала себя в зеркале, Борис плюхнулся на кожаный диван, Дрозд вертел краны в умывальнике.
Вита смотрела в окно. Тимур остановился за ее спиной: улица, в этот час многолюдная, казалась муравьиной тропой, а ведь они смотрели всего лишь со второго этажа!
— Все зависит от точки зрения, — сказала Вита, будто прочитав его мысли.
И Тимур согласно кивнул.
В половине одиннадцатого они аккуратно разрезали гипс на руке Кирилла и помогли ему влезть в сценический сюртук. На правую руку с предосторожностями натянули перчатку — Кирилл уверял, что ему совсем не больно и что перелом пустяковый.
Ровно в одиннадцать они начали прогон. Тимур подсознательно стремился к железной пунктуальности — ему казалось, что это должно понравиться Кону.
По команде Тимура Кон дал три звонка. («Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…») Потом Кон поднял занавес. Потом Кон дал свет.
Они заранее договорились с ребятами, что этот прогон будет в полную силу. Никаких скидок на новое место и новые условия; Кон делает свою работу — выставляет свет, проверяет звук, — а они, артисты, свою.
Тимур сидел в зале — в роскошном зале с мягкими креслами, таком уютном, интимно-театральном — и ничего не понимал.
То ему казалось, что все идет наперекосяк и новая сцена губит ребят, приигравшихся к Народному клубу. Тогда он нервничал и кричал в полный голос, забыв о предоставленном Коном микрофоне: