«Если», 1999 № 09
Шрифт:
— Ты прав. Но даже самый хороший агент обязан повиноваться приказам! Впрочем, можешь дать ей задание, если хочешь, раз ты наш начальник и повелитель.
— Скажи ей, что она может взять отгул и пойти на фестиваль.
Джо ухмыльнулся и отправился выполнять поручение. Вернувшись, он картинно воздел руки:
— О женщины! Она говорит: «Нет, спасибо, я уже слышала эту музыку». Сказать ей, что это приказ?
— Не стоит. А ты сам пойдешь?
— Леблан приказал не оставлять тебя одного ни при каких обстоятельствах.
С наступлением темноты Форзон стал напряженно ждать известий, но все было тихо. После полуночи вернувшиеся с фестиваля сообщили,
— В городе только и говорят, что о духовой музыке! — с энтузиазмом воскликнул Леблан. — Никогда не видел, чтобы куррианцы были настолько возбуждены. Самое время для активных действий, не так ли? Мне только что доложили, что у северных ворот не было ни единого солдата: весь караул отправился в самовольную отлучку, чтобы послушать музыку. Итак, что вы намерены предпринять, инспектор?
— Ничего. Как я уже сказал, моя идея не сработала. Назначаю совещание на завтра.
Форзон отправился в постель и спал долго и сладко. Он вздремнул бы еще, но около полудня в комнату ворвался Поль Леблан. В одно мгновение Форзон вскочил на ноги и кинулся в сторону потайной панели, но Леблан задержал его, ухватив за подол.
— Ты чародей! — выдохнул он, глядя на Форзона с восторженным обожанием.
— О господи, что еще случилось?..
— Король только что разразился эдиктом! Никаких труб. Никакой духовой музыки. Никаких одноруких музыкантов, все они должны вернуться в свои деревни. Тяжкое наказание каждому, кто осмелится играть на трубе публично, и всем, каковые начнут его слушать. Ты ведь этого хотел, правда?
Форзон медленно кивнул.
— Да, но какого дьявола?.. Почему король, который еще вчера приветствовал трубачей… Нет, хоть убей меня, не понимаю.
Леблан озадаченно развел руками:
— И что теперь надо делать?
— Прежде всего — послать гонца к Тору. Пусть скажет: тот, кто подарил ему трубу, приветствует всех трубачей и просит их пройти маршем до королевской резиденции и подать петицию королю.
Из окна, выходящего на дворцовую площадь, замок был виден как на ладони. Форзон разглядывал его с большим интересом: когда он пребывал внутри, ему не представилось особой возможности для изучения куррианской замковой архитектуры. Теперь было заметно, что на самом деле замок-дворец состоит из нескольких больших зданий, соединенных переходами, и пока Форзон мысленно вычерчивал общий план постройки, он понял вдруг, что же подспудно беспокоило его с самого начала пребывания на Курре.
Застывшее искусство.
Местная архитектура эволюционировала от изогнутых деревьев до выгнутых наружу стен деревянных домов — и далее до выгнутых наружу стен из камня, где и остановилась. Но если в замках столь сложная кладка стен служила целям защиты, то в обычных домах она принципиально бесполезна, и все же…
Политическая ситуация на Курре в течение многих веков сохраняла удивительную стабильность. Структура населения и уклад жизни стабильны. Технология застыла на уровне Средневековья, но искусство и добросовестность куррианских работников достигли таких высот, что возведенные много веков назад дома простоят еще много веков. А в результате новые здания строятся крайне редко, и строители рабски копируют старые образцы, украшая их все более и более изысканными деталями. Проблема куррианской архитектуры состоит в том, что на Курре не существует архитекторов: здесь для них просто нет работы…
— Что ты там увидел?
— Да нет, — сказал Форзон, не отрывая глаз от замка. — Но я только что сделал любопытное открытие по части местной архитектуры… На Курре, оказывается, нет архитекторов! Только строители.
Обернувшись, он обнаружил, что все присутствующие смотрят на него с непередаваемым выражением.
— Не понимаю, как можно в такой момент думать об архитектуре, — пробормотал раздраженный Леблан.
— Как можно смотреть на здание и не видеть его, — парировал Форзон.
На дворцовой площади собралась уже целая толпа, и не менее четвертой ее части составляли женщины, что было само по себе удивительно. С утра по городу ходили упорные слухи, что на вчерашнем фестивале было немало женщин, переодетых в мужское платье… Столь радикального воздействия духовой музыки на куррианское общество Форзон, по правде говоря, совсем не ожидал.
Почти во всех окнах, выходящих на площадь, виднелись любопытные мордашки детей, а те, что постарше, расселись на крышах, которые в Курре негласно почитались детским царством. Какое счастье, подумал Форзон, что на площади нет ребятишек: когда неразрушимый объект встречает неодолимую силу, без жертв не обходится.
Сперва по городу разнеслась весть, что король объявил трубачей вне закона, и горожане разбежались по домам. Затем — не без помощи агентов Команды Б — вихрем пронеслась весть о том, что трубачи устроили марш-протест, дабы подать петицию королю. Тогда горожане вышли на улицу и побежали к королевскому дворцу. Единственная причина, помешавшая всему населению Курры собраться на дворцовой площади, заключалась в том, что площадь эта была недостаточно велика. Все окрестные улицы, насколько Форзон мог видеть сверху из окна, были плотно забиты толпами, пытавшимися хотя бы на несколько десятков шагов приблизиться к дворцу.
И все эти люди хранили странное, неестественное молчание.
Глядя на них, Форзон почувствовал себя любознательным химиком-недоучкой, который намешал в колбе что ни попалось под руку и только что поджег фитиль… Взорвется или погаснет с тяжким чадом? Он слишком мало знал об этих людях, хотя надеялся, что понимает их. Команда Б, напротив, знала о куррианцах практически все, но абсолютно не понимала.
— Раз в жизни я видел нечто подобное, — задумчиво произнес Леблан. — В другом мире, когда хоронили народного героя. Эти люди действительно скорбят о кончине духовой музыки?
— Любопытство, — отрезала Энн. — Кто и когда на Курре в последний раз подавал петицию королю?
— Нет, не так, — сказал Форзон. — Они просто не в силах поверить… Как я надеюсь.
— Что кто-то осмелится подать петицию королю?
— Что король навсегда запретил трубачей. Народ не желает в это верить.
— Ты так считаешь, — сухо заметила Энн.
Форзон упрямо кивнул.
Наконец издалека донеслись приветственные крики: к площади приближались трубачи. Медленно. Невыносимо медленно. Людская масса с трудом расступалась, образуя узенький проход для колонны в алых плащах, и моментально смыкалась за нею. Музыканты, гордо выпрямившись, шли по двое в ряд, прижав к груди сияющие медью трубы. Когда они вступили на площадь, запрудившая ее толпа, взревев от восторга, начала раздвигаться, однако Торовы трубачи шагали все медленней. Они остановились перед фасадом дворца (на таком расстоянии Форзон различал лишь алую полоску в многоцветном волнующемся море), и снова настала неестественная тишина.