«Если», 1999 № 09
Шрифт:
Занятие Ультмана казалось Форзону идеальным для тайного агента, но мрачный подвал произвел на него гнетущее впечатление.
Впрочем, Ультману он тоже не слишком нравился.
— Зато у подвалов есть свои достоинства, — заявил он. — Прежде всего мудрый агент должен обеспечить себе путь к отступлению, так? Значит, перебравшись на новое место, я первым делом рою подземный ход. Из этого подвала можно уйти на соседнюю улицу, где я арендовал складское помещение. А вот с верхних этажей не покопаешь. Придется покупать стройматериалы, взламывать стены, возводить перегородки… А это хлопотно, дорого и небезопасно. Нет уж, лучше я буду рыть землю!
Ничего себе жизнь, подумал Форзон, да город просто вымер… Кое-где тускло светились не прикрытые ставнями верхние окна домов, но пешеходам, ковыляющим в глубоких ущельях улиц, было от этого мало проку. Движение колесного транспорта полностью прекратилось, и в городе стояла неестественная кладбищенская тишина. Впереди, высоко на стене одного из домов, горел факел, вставленный в металлический держатель.
— Таверна, — объяснил Ультман. — Пока она открыта, факел должен гореть. Зайдем?
Они спустились к двери по длинному каменному пандусу. Завидев Ультмана, хозяин издал радостный возглас и кинулся похлопать его по плечу, что на Курре являлось эквивалентом дружеского рукопожатия. Ханс ответил тем же и объявил, что у них с приятелем найдется время на пару склянок. Форзон удивился, поскольку ни разу не видел на Курре стеклянной питейной посуды, но склянка оказалась не стаканом, а измеряющей время клепсидрой в виде закрепленной в деревянной рамке полусферы из чистого стекла с узкой изогнутой трубочкой внизу.
Хозяин, или наливальщик, усадил их за круглый столик с утопленной в столешницу глубокой чашей, где была темная жидкость. Поставив пару склянок у ее края, он черпаком наполнил их жидкостью, и та, пузырясь и булькая в трубочках, начала медленно стекать обратно в чашу. Они сами наполнили свои кружки, и Ультман объяснил, что посетитель может пить, пока его склянка не опустеет, после чего должен либо уйти, либо заплатить за новую склянку. Форзон отхлебнул из кружки и постарался скрыть гримасу отвращения: это было невероятно горькое пиво.
— Я и не ожидал, что тебе понравится, — заметил Ультман. — Но надо испробовать все, чтобы потом не попасть в дурацкую ситуацию.
— Как ты можешь это пить?
Ханс пожал плечами.
— Я привык.
Он завязал беседу с торговцем из-за соседнего стола, а Форзон занялся изучением обстановки. Этот подвал, в отличие от ультмановской норы, был очень недурно декорирован, а посетители, против
всяческих ожиданий, пили весьма умеренно. Беседующие лишь изредка прихлебывали из своих кружек, те же, кто сидел в одиночестве, большую часть времени следили, как загипнотизированные, за стекающей в центральную чашу струйкой пива либо вина. Хозяин таверны зорко следил за происходящим и, как только из склянки вытекала последняя капля, хлопал клиента по плечу. Вздрогнув, тот залпом опустошал кружку и, секунду поразмыслив, снова платил наливальщику или уходил.
Появился музыкант с торрилем, висящим на наплечном ремне. Исполнив короткую пьесу, он оглядел публику и снова взвалил на плечо тяжелый инструмент.
— Никто не дал ему денег, — пояснил Ультман.
— Я заплачу, — предложил Форзон, порываясь встать, но агент удержал его на месте.
— Не стоит. Должно быть, он не слишком хорош, иначе наливальщик предложил бы ему склянку.
Потом появился художник с образчиками своей работы; переходя от столика к столику, он заключил пару соглашений на завтрашний день. Склянки опорожнились в третий раз, и Ультман кивком
Они дошли до конца темной улицы, которая вливалась в другую, широкую и хорошо освещенную двумя цепочками факелов, горящих по ее сторонам.
— Проспект таверн! — с гордостью оповестил Ультман. — Вообще-то таверну можно найти в любом квартале, но здесь их больше всего. Зайдем еще куда-нибудь?
Они навестили четыре заведения, нигде особенно не задерживаясь, и перепробовали более дюжины различных сортов пива и вина. Музыканты с торрилями появлялись и исчезали; в последней таверне играл настоящий мастер, которому бросали горсти мелких монет после каждой пьесы. Когда маэстро решил передохнуть, Форзон обнаружил, что сидит рядом с компанией знатоков, оживленно обсуждающих сравнительные достоинства знаменитых исполнителей. К сожалению, Ультман обнаружил рядышком собрата по профессии, и они тут же завязали дискуссию о перспективах сбыта пикантных клубней. Мастер тем временем вернулся к своему инструменту и продолжал играть, пока не догорел факел над таверной. Невзирая на уговоры публики, хозяин категорически отказался зажечь новый, и всем присутствующим пришлось покинуть помещение.
Большинство заведений уже закрылось. Ковыляя вслед за Ультма-ном в кромешной тьме, Форзон ощущал то ли эстетический восторг, то ли пьяную эйфорию.
— Я думал, мы пошли в город, чтобы встретиться с кем-нибудь из Команды Б, — заметил он, ощупью добравшись до двери подвала.
— Ничего себе! А с кем ты, по-твоему, проводил время? Там было не меньше дюжины полевых агентов.
— О, — только и мог сказать обескураженный Форзон.
— Кое-кто из старших агентов хотел бы с тобой пообщаться, но это не срочно. Скорее всего, их интересует, нет ли у тебя новых идей.
— Каких еще идей? А, по поводу обращения Курра на путь демократии? — Форзон весело захихикал.
— Конечно, это должно их беспокоить, такова работа начальства. Ах да, ты ведь старший инспектор. Я и забыл. Значит, ты тоже должен беспокоиться.
Форзону никогда не приходило в голову взглянуть на ответственность, как на обязанность беспокоиться. Заснул он совсем не так легко, как ожидал.
Глава 7
На рассвете его пробудил грохот падающих в тележку клубней. Фор-зон приподнялся, покрутил гудящей головой и жалобно простонал:
— Ты что, не мог заняться этим попозже?
— Конечно, не мог, — с раздражающей жизнерадостностью ответствовал Ханс. — Ни один поставщик продуктов не станет дожидаться, когда его свежие запасы протухнут. Сегодня я должен навестить всех своих лучших клиентов.
Форзон натянул на голову одеяло и заткнул уши. Ультман загрузил тележку, вскипятил себе на коптилке кувшинчик крила, задымив при этом весь подвал, и наконец выкатил скрежещущую тележку наружу, предварительно посоветовав постояльцу не высовывать носа на улицу до его прихода.
У Форзона не было такого намерения. Он благословил тишину и попытался уснуть, однако в полудремоте его долго не оставляла мысль об отсутствии замка на двери подвала. Он изрядно сомневался, что сумеет отыскать потайной ход, если сюда вдруг нагрянут шпики, а если и найдет, то все равно неизвестно, куда потом податься. В конце концов он заснул, а когда открыл глаза, Ультман уже вернулся с аппетитно пахнущим мясным пирогом, головная боль бесследно прошла, и новый день даже в глубоком подвале выглядел куда более светлым и радостным.