Эшвин
Шрифт:
— Почему нет? Есть вещи и похуже.
— Хуже, чем оказаться в опасности?
— Ммм… — Тонкие пальцы двигались сами по себе, скользя вверх и вниз по стриженому затылку. — Оказаться в одиночестве. Ничего не чувствовать. Прожить всю свою жизнь в безопасной маленькой клетке.
Он резко вдохнул. Крошечный, красноречивый жест. Для Эшвина это могло бы быть эквивалентом стона.
— Первые две вещи никогда меня не беспокоили.
Мужчина приготовился к волне жалости, или, что еще хуже, отторжению. Но Кора по-прежнему смотрела в его глаза, и
Возможно, даже он понимал, что это ложь. Девушка провела большую часть своей карьеры в спорах с администраторами и психологами, которые настаивали, что солдаты Махаи не могут испытывать основные человеческие эмоции. Некоторые из них считали, что Махаи выше таких мелких проблем, что они слишком продвинуты и целеустремленны, чтобы тратить драгоценную энергию и интеллект на несущественные вещи. Другим казалось, что под всем этим поверхностным слоем разума они просто животные, которым понятны только инстинкт самосохранения и выживания.
Правда была и проще, и сложнее.
— Ты сказал, что это не должно тебя беспокоить, — мягко поправила Кора. — Неужели это обязательно делать правдой?
— Нет, — признал он. — Но это практично. Ты же знаешь, что происходит с солдатом Махаи, который позволяет себе стать эмоциональным.
Элайджа. Имя было легендой. Офицеры и психиатры произносили его каждый раз, когда им требовалось защитить необходимость повторной калибровки и фармацевтического контроля. Наихудший сценарий, когда человек покончил с собой из-за своей маниакальности.
Это случилось до нее, но она читала файл. Зацикленность и навязчивые идеи не были чем-то необычным среди солдат Махаи, поэтому информация об Элайдже оказалась лучшим способом узнать об этом. В некотором смысле он был нулевым пациентом. С тех пор психологи Базы тщательно контролировали возрастающие мании — и предпринимали особые меры, чтобы не допустить повторения.
Все началось с его домашнего куратора. Каждому солдату Махаи назначали одного женщину или мужчину, целью которых была нормальная социализация воинов, обучение контактам с людьми. Это была невыполнимая задача для одного человека, даже при самых благоприятных обстоятельствах. Kорa протестовала против такой практики чаще, чем могла вспомнить. У нее даже было несколько официальных выговоров из-за этого.
В то время домашних кураторов часто заменяли, а у Элайджи был один и тот же в течение нескольких месяцев — миловидная брюнетка, чье имя никогда не фигурировало, только личный номер по картотеке. Согласно файлу, Элайджа вынудил ее нарушить протокол, убедил солгать администраторам о его психическом состоянии.
Сплетни, курсирующие среди старших сотрудников, утверждали, что Элайджа и его куратор полюбили друг друга.
— Может быть, Элайджа нисколько не сомневался в своем решении покончить жизнь самоубийством, — прошептала она. — Может, он понял то, что ни один из врачей не сможет понять?
Глаза Эшвина были невероятно темными.
— Что?
Музыка
— Иногда тебе просто необходимо ощутить кого-то рядом с собой.
Вокруг них парочки заканчивали танцевать и менялись партнерами. Эшвин не отпускал ее. Его пальцы крепко сдавили нежную кожу, жесткая грудь касалась ее возбужденных сосков. Плечи напряглись под девичьими руками. Он был совершенно неподвижен, но, как сжатая пружина, в любой момент мог взорваться.
— Может быть, это правда, — сказал он, наконец.
Пламя полыхнуло в темных глазах. Девушка хотела остаться в его объятьях, утонуть в них под мерцание звезд.
Вместо этого Кора скользнула руками по шее мужчины и, слегка оттолкнув его, отступила назад.
— Конечно, это правда. Я сейчас Риос, помнишь? Мы всегда говорим правду!
Эшвин по-прежнему не двигался. Не сводил с нее глаз, и сейчас, когда он не удерживал девушку, обжигающий взгляд и сдерживаемая энергия создавали впечатление человека, готового к нападению.
— Никто не говорит правду всегда!
— Я никогда не лгала тебе, Эшвин. — Кора сделала еще один шаг назад, чтобы удержать себя от возвращения в кольцо его рук. — И не стала бы сейчас.
— Я знаю. Ты — исключение из всех правил.
Ничего подобного. Обычно она гордилась своим рационализмом, в конце концов, она же была здесь, смотрела в глаза Эшвину. Если бы Марисела заинтересовалась солдатом Махаи, Koрa обязательно бы остановила ее. База создавала воинов не столь уж бесчувственными. Но они оставались смертельно опасными воинами, которые вели еще более опасную жизнь.
У нее и Эшвина было прошлое, даже если все это происходило, в основном, в ее голове. Если бы она была действительно настолько практична, как думала, то ушла бы прочь. Она не стала бы рисковать своим сердцем.
— Я всего лишь человек, — пробормотала она.
Хрупкая женщина, подверженная ошибкам, и такая же наивная в любви, как и другие.
Дикон
До глубокой ночи вечеринка бушевала под чернильно-черным небом. Дикон сидел на скамье и продолжал наблюдать за людьми.
Ничего особенного на самом деле не происходило: девушки прекрасно проводили время, кокетничая с Всадниками. Всадники заигрывали в ответ. Гидеон тихо разговаривал с Дэл, пока она следила за своими девушками.
Даже Ана была довольна собой, единственная женщина из Всадников. Оказалось, она могла с удовольствием непринужденно болтать с Зиком или радоваться, когда кто-то тащил ее танцевать. Она стояла в одиночестве, источая чувство спокойного умиротворения.
А почему бы и нет? Это было в буквальном смысле ее наследие. Ана была новичком в их отряде, но она выросла с Всадниками, воспитанная отцом, преданным службе больше, чем своему собственному ребенку.