Еще жива
Шрифт:
Она пожимает плечами, чешет нос.
— Ладно.
Она уходит через дорогу, унося с собой коробку. Мы это делаем уже в течение недели. Я оставляю коробку перед входом, она через несколько минут приносит мне припасы. Только на этот раз минуты тянутся так долго, что я успеваю дважды сбегать в туалет на первом этаже — проблеваться. Она возвращается с пустыми руками.
— Где моя коробка?
— Идем, доктор хочет тебя видеть.
— Я на карантине.
— Ему все равно.
— Хорошо.
Я неохотно открываю дверь, выхожу на тротуар, удерживая между нами дистанцию. Наши шаги эхом отзываются в холле, когда мы входим в старую
Джо ожидает нас в изоляторе. Он надувает резиновую перчатку, приставляет ее к своей голове и скалится.
— Я петух. Сколько времени прошло с того времени, как Ник уехал?
Моррис бросает на меня взгляд.
— Шесть недель.
— Шесть недель, два дня, шесть часов. Плюс-минус минуты.
Она поднимает бровь, чешет нос.
Он выдвигает ящик стола, шарит в нем, бросает мне коробку. Я смотрю на нее не мигая.
— Когда у вас в последний раз были месячные?
— Я не помню.
Моррис усмехается.
— Все эти стрессы. У кого теперь менструации?
— Вы предохранялись?
Мои щеки заливает румянец.
— По большей части.
— Что ж, значит, не всегда, — говорит Джо и ослепительно улыбается.
Хотя коробка в моих руках почти ничего не весит, серьезность ситуации делает ее тяжелой, как кирпич. Не может быть, чтобы я была беременна. Конечно, я хотела детей, но… не сейчас.
Джо завязывает на перчатке узел.
— Сходите в туалет и пописайте на полоску.
Моррис направляет меня из комнаты. Безвольная, я даю ей отвести себя в туалет. Я мочусь на полоску, пока она расхаживает взад-вперед. Две розовые линии постепенно проявляются в белом прямоугольнике.
— Сколько линий?
— Две.
Взрыв смеха.
— Я рада, что кому-то из нас это кажется смешным, — бормочу я.
— «Я ничего не знаю о родах!» [46] — визжит она.
Когда мы входим, Джо опять широко улыбается.
— Похоже, смертный приговор вам заменили пожизненным заключением.
Он бросает мне пузырек, в котором гремят таблетки. На нем написано: «Витамины для беременных».
Как и все плохие идеи, эта пришла мне на ум посреди бессонной ночи, когда мой ум неизменно переключается на канал, где я снова маленькая девочка. Этой ночью я успела пролистать многие страницы своей жизни, наполненные сожалением, минутами стыда, все еще заставляющими покраснеть щеки взрослой уже женщины; я бродила по переулкам прошлой жизни мимо всех этих принятых решений и неиспользованных возможностей. Потом мне семь, шесть, пять, четыре, три года. Я тащу за собой вишнево-красную коляску с Фини, моей плюшевой обезьянкой. Невидимый палец цепляет за одну из моих душевных струн и туго натягивает, и мне до боли хочется опять увидеть обезьянку. Это щемящее чувство перерастает в болезненную фантазию, где я держу Ника за руку и мы оба смотрим на ковыляющего впереди нас ребенка, держащего под мышкой Фини.
46
I don't know nothin' 'bout birthin' babies! — ставшая знаменитой истерическая фраза служанки Присси в фильме «Унесенные ветром» 1939 года.
Я просыпаюсь на мокрой подушке.
За завтраком я рассказываю Моррис про обезьянку Фини.
—
— Что?
— Ты собираешься пойти к своим родителям, да?
Она видит меня насквозь.
— Ты угадала.
— Сначала кофе. Потом мы раздобудем пару велосипедов.
Уже через час мы крутим педали, проезжая по безжизненным улицам. В пригороде сорные травы, разросшись, скрыли бордюры тротуаров. Они как будто знают, что больше никогда не увидят газонокосилку, никогда больше их стебли не будут скошены. Повсюду признаки того, что природа установила свою власть. Виноградные лозы взбираются по кирпичным стенам, захватывая водосточные желоба. Они сжимают в своих удушающих объятиях молодые деревца, поднимаясь к живительному солнечному свету. Наши колеса катятся по мостовой, слишком потрескавшейся и покоробившейся от солнечного жара, чтобы зелень могла пробиться сквозь разломы в асфальте. Природа меняет землю привычным для нее способом, празднуя свое окончательное превосходство.
Мое воображение забавляется жестокой игрой, убирая эти новые украшения и показывая мне, как было раньше. Я ездила по этим улицам, когда они еще были ухоженными, а люди не имели представления о том, как скоро наступит конец света. Тогда газоны были аккуратно подстрижены, в цветниках выполоты все сорняки, а краска на домах не шелушилась. Теперь тут больше не слышно шелеста разбрызгиваемой дождевальными установками воды, который сопровождается щебетом птиц и жужжанием насекомых. Сейчас места, где я когда-то жила, превратились в странный новый мир, в котором кто-то прячется за занавесками и что-то крадется по пятам. У меня есть пистолет. Есть патроны, или пули, как они там правильно называются. Я не стрелок, вообще-то. Все, что я знаю — вернее, все, что мне нужно знать, — это как взвести курок и нажать на него.
Не так давно я проезжала по этим улицам на автомобиле Дженни. Тогда я видела наших родителей в последний раз. Может, они все еще живы. Надежда наполняет меня, как гелий воздушный шар, и я кручу педали быстрее в надежде добраться туда до того, как какая-нибудь большая колючка его не проколет.
Здесь все почти так же, как и в былые времена. Я торможу у края дороги, бросаю велосипед на траву, но сейчас не бегу к входной двери. Моррис останавливается, упирается ногами в землю, не вставая с седла. Затем осторожно опускает свой велосипед рядом с моим, достает оружие.
Я приехала подготовленной: у меня есть ключи.
Запах ударяет мне в нос и отбрасывает назад. Я пялюсь на свою компаньонку.
— Боже праведный, — говорит она, — к этому запаху невозможно привыкнуть. Ты как, в порядке?
Я оборачиваюсь.
— Кажется, не совсем, — констатирует Моррис, и ее голос становится мягче: — Пойдем не спеша, хорошо? Где обезьяна?
Я держусь за нос, стараясь не дышать, стараясь не думать о том, что этот запах, вероятно, все, что осталось от моих родителей. Моррис похлопывает меня по спине.
— Я в порядке. Она, должно быть, на чердаке. Они все наши игрушки держали наверху в коробках.
Воздух в доме затхлый, тишина оглушающая. Живя с детства с электричеством, я никогда не замечала, как много от него шума. Все остальное как и прежде. В прихожей порядок, только на розовом диване толстый слой пыли. В кухне чисто, тарелки убраны на место, в мойке пусто. Кровати застелены, и даже в ванной нет плесени. Мама прибрала перед тем, как…
— Там, наверху. — Я показываю на лаз в потолке прихожей.