Еще жива
Шрифт:
Ты его тоже любишь?
Да, малыш, люблю.
Тогда почему его нет здесь?
Мы идем к нему, малыш, уже немного осталось.
В этом подвале хранятся сокровища. Золотые бруски, упакованные в полиэтилен. Их ценность беспредельна. Я открываю коробку. Сую чудесный брусок себе в карман.
— Ты и вправду собираешься это есть? — говорит Моррис у меня за спиной. — Я перестала уже много лет назад.
Я
— Запасы, — говорю я. — Я собираюсь уходить.
— Опять? Чем ты там занимаешься?
— Гуляю. Заглядываю в витрины магазинов. Выхожу, чтобы выпить утренний чай с девчонками.
Она входит в кладовую. Это комната размерами с мою квартиру, она заполнена продуктами. Здесь собрано большое разнообразие сладостей, прекрасная еда для конца света. Моррис вытаскивает золотистое пирожное из коробки, снимает обертку и запихивает его в рот. Затем еще одно. Проглотив, она широко улыбается мне, на ее зубах — налипшие крошки бисквита.
45
Твинки, Twinkie — «золотой бисквит с кремовым наполнителем», популярное в США пирожное.
— Черт, я уже и забыла, как это вкусно. Ты уже прочла письмо Ника?
— Не-е-ет.
— Ну, ты крута!
— Это говорит женщина, только что затолкавшая «твинки» целиком себе в рот.
— Два.
— Леди и джентльмены, перед вами Тара Моррис, чемпион по поеданию «твинки» среди тех, кто остался после конца света.
Мы хихикаем, словно глупые девчонки, беззаботно и жизнерадостно, пока действительность снова не начинает сжимать нас своей безжалостной лапой.
Моррис становится угрюмой.
— Открой письмо. Пожалуйста.
— Я не могу.
Она качает головой. Ее глаза прощают мне это, а губы — нет.
— Ты напугана. Эти страхи не приносят тебе ничего, кроме бесконечных прогулок по улицам с полными карманами «твинки» и мыслей о нем до умопомрачения.
— Всего лишь одно «твинки».
Всего лишь одно «твинки» сначала. Потом два. Через четыре недели после того, как Ник ушел, я уже скрашиваю свои прогулки четырьмя напичканными химией пирожными. Я стараюсь делать вид, будто его вообще не существует. Я стараюсь себя убедить, что он умер. Я молюсь, чтобы он был жив и здоров в кругу своей семьи.
Когда это случается, я нахожусь в библиотеке, той самой, где погибли надежды моей сестры, прежде чем ее убил Поуп на пустынной улице. На стене нет новых списков. Старые взволнованно трепещут, когда я распахиваю дверь. Смотри-ка! Человек! А потом они успокаиваются. Библиотекарши нет, ее надменность теперь заняла место в исторических книгах, как событие прошлого. И сейчас некому проследить, ем ли я над бесценными томами.
Я срываю полиэтиленовую обертку. Крошки сыплются на страницы раскрытого атласа. Я прижимаю к ним палец, затем слизываю желтые крошки. Сухим пальцем левой руки я веду по хорошей плотной бумаге, обозначая невидимый маршрут через голубые воды, —
Название, название, какое там было название? Ник говорил мне, как называется поселок, откуда родом его родители, но, стоя тут и глядя в это нагромождение неизвестных мне названий, я совершенно теряюсь от их бессмысленности.
Мой желудок сжимается, карта плывет перед глазами, а затем разноцветная мозаика бросается мне навстречу.
Слава Богу, я промахнулась мимо книг. Библиотекарша мне никогда бы этого не простила.
Я умерла, и это ад. Пламя окрашивает мое лицо багрянцем, лижет языками, танцует с тенями, отправляя одних в темноту, чтобы пригласить других. Светотень играет на незрячих лицах мраморных людей, превращая их в демонов. Солдаты хлещут своих лошадей, галопом скачущих на гипсовых стенах: «Вперед! Вперед!»
— Это не ад.
Слова принадлежат не мне. Они доносятся извне. Я достаточно пришла в себя, чтобы понимать это.
— А где я?
— В Дельфах.
Голос дребезжит, как будто голосовые связки ослабли от времени.
Движение причиняет боль, но мне все-таки удается сесть. Для постороннего наблюдателя я, наверное, напоминаю мешок картошки, и именно так я себя чувствую: центр тяжести внутри меня все время смещается, там все сдавлено, порядок, обусловленный структурой организма, нарушен. Огонь, отступивший назад в очаг, наполнил комнату причудливой пляской света и тени. Женщина по-прежнему слабо освещена.
Надо мной возвышаются двое каменных мужчин.
— Кто они?
— Клеобис и Битон. Герои, которых Гера наградила даром вечного сна, — говорит она, запинаясь.
— Дар, который нельзя передарить.
— Что такое… «передарить»?
Это Греция. Женщина — гречанка. Хотя она и говорит по-английски, я догадываюсь, что паузы в ее речи — результат перевода слов в уме, после чего она произносит их вслух. Жаль, я не могу проявить по отношению к ней такой же учтивости.
Я пытаюсь объяснить простыми словами, и она с пониманием кивает.
— Боги даруют по собственной воле… или никак. Их мать искала покровительства, и за ее дерзость были наказаны сыновья.
Их мать… Мои руки прикасаются к животу.
— Мой ребенок…
— Он жив у тебя во чреве. Он крепок.
— Он?
— Или она.
Я закрываю глаза. Слишком больно. Облегчение — ребенок Ника по-прежнему жив. Отчаяние — его нет рядом.
— Хоть это у меня есть.
Она выходит из тени. Ее лицо покрыто запутанной сетью ожогов.
— Змеи, — говорит она, когда я отвожу взгляд от ее правой щеки. — Подарок болезни.
Я смотрю на нее, на ее лицо и уже знаю, что она сделала.
— Вы их выжгли.
Она кивает.
— Да, я выжгла их огнем. Это было…
Поднеся руку к лицу, она отводит ее, словно не решаясь прикоснуться.
— …очень больно.
— Как Медуза.
Еще один кивок.
— Из всех мифологических фигур мое тело выбрало именно эту. А ведь я никто, всего лишь служанка богов.