Еще жива
Шрифт:
— Ну давай, мерзавец. Ты и я. Прямо здесь.
Я, должно быть, представляю собой замечательное зрелище: круглая, налитая в середине и худая, так что кости выпирают из-под кожи, во всех остальных местах. Даже усиленное питание шоколадом не прибавило жира тощему телу. Мой ребенок забирает все, что я съедаю, но так и должно быть. Матери жертвуют всем, чтобы их дети ни в чем не нуждались. Хотя я и не прочла всех нужных книг, мне это все-таки известно.
Швейцарец такой же изможденный, как и мы. Пугало с самомнением. Не та развязная,
Он смотрит на меня с маниакальной зачарованностью.
— Жду не дождусь, когда разрежу тебя от шеи до пупа, американка. Рассеку тебя, как дыню.
— Так, как ты это сделал с Лизой?
Мы ходим один вокруг другого. Нескончаемое движение.
— Нет. Тебе я сохраню жизнь. По крайней мере до тех пор, пока существо у тебя внутри не начнет дышать самостоятельно. Затем я разрежу его тоже, кусок за куском.
— Есть кое-что такое, чего мужчины в женщинах никогда не поймут до конца.
— Что же это?
— Самое опасное место в мире находится между нами и тем, что мы любим.
— Это туфельки, украшения и развлечения?
— Это люди.
Мои слова бьют шрапнелью прямо ему в лицо.
— Вещи не имеют значения. Только люди.
— То, что растет у тебя в утробе, не человек. Это отброс. Бога, медицины, науки.
Его голос звучит так, словно играют на дешевой скрипке. Ноты как будто есть, а мелодии нет. Звук плоский и пустой.
— Мой ребенок в порядке.
— Ты этого не знаешь. Не можешь знать наверняка. Разве ты не лежишь иногда без сна и не думаешь: «А вдруг я произведу на свет монстра?» Ты их уже видела. Мы вместе их видели, не так ли? Существа, чьи кости и плоть мутировали. Вспомни окостеневшее существо в Дельфах. То, что я с ней сделал, — это акт милосердия.
— Кто ты такой, черт возьми, чтобы приходить и раздавать направо и налево это свое… милосердие?
Он заводит руку за спину, вытаскивает украденный у итальянца пистолет.
Я падаю на колени, хватаюсь руками за голову. Вижу Ирину в обрамлении дверного проема. В руках у нее какая-то большая консервная банка. Что в ней, я не могу разобрать. Мозг быстро подбирает подходящий вариант. Ананас. Думаю, это ананас. Я понимаю, что Ирина собирается сделать: ударить его по голове, чтобы она превратилась в розово-серое месиво. Я ее не виню — он убил ее сестру. Но я не могу позволить ей сделать это. Сразу она не дотянется, и у него будет достаточно времени, чтобы выстрелить. Она не поймет, но я должна защитить свое. А сейчас она — часть того, что принадлежит мне. Моя раскиданная по миру семья изгнанников.
— Стойте!
Она не слушает. Возможно, ее англо-греческий внутренний переводчик дал сбой. Может, он слишком медленно работает. Или, что не исключено, ей все равно — настолько сильно она хочет, чтобы он был мертв. Ирина бросается
Он обходит нас кругом, победитель в этом раунде, и тычет в меня пистолетом.
— Вставай. Иди.
Глава 22
Две негодующие женщины пребывают в молчании. Удивительно, поскольку можно было бы ожидать, что мы будем похожи на свистящие чайники, в которых бурно кипит вода. Эсмеральда как будто приклеилась к моему боку, тащится рядом, замедляя шаг, когда я это делаю, и останавливаясь, когда останавливаюсь я, что происходит не так часто, как хотелось бы.
— Не останавливайтесь, — говорит он.
— Нам нужно попить.
Пауза.
— Хорошо.
Самое ценное сокровище Греции никогда не упоминается в туристических проспектах. Родниковая вода, стекающая с гор, подается в краны, встречающиеся там и тут. Они торчат из богато украшенных мраморных или каменных стенок. Первой подходит Ирина. Потом Эсмеральда. Швейцарец показывает, что я должна наполнить для него бутылку, что я и делаю. Затем я пью за моего ребенка и за себя. Утолив жажду, мы идем дальше.
Еще в церкви швейцарец забрал мою карту. Названия населенных пунктов, которые Ирина читает на дорожных указателях, не те, что должны быть. Я догадываюсь об этом по ее взглядам, которые она украдкой бросает на меня. Солнце, как и раньше, встает там, где должен быть восток, и садится там, где должен быть запад. Мы по-прежнему идем на север, но по прибрежной дороге, жмущейся к морю.
— Почему мы идем по этой дороге?
Он не отвечает.
Можно догадаться почему. Он обеспокоен тем, что мы встретим Ника, одного или, может быть, с кем-нибудь еще. Он боится нарваться на засаду. О своих планах я ему рассказывала совсем немного, только в общих чертах, поскольку была вынуждена действовать скрытно, сосредоточив все свои внутренние силы на выживании и достижении своей цели. И эта моя намеренная скрытность принесла ожидаемые плоды, которые не могут не радовать: не имея точного представления о моих намерениях, он вынужден действовать, исходя из предположений.
— Я не думала, что швейцарцы трусливы.
— Я не труслив, американка.
— Расскажи мне что-нибудь.
— Что ты хочешь услышать?
— Почему ты ведешь нас на север? Почему не назад, в Афины?
— Я хочу добраться домой. В Швейцарию.
— Что же ты здесь делаешь? Италия ближе к Швейцарии.
— Мои дела тебя не касаются.
— Чушь собачья. Ты сделал так, что они теперь и мои тоже. Если ты собираешься меня убить, хотя бы объясни, что происходит.